За рулём сидела грузная женщина лет шестидесяти — с короткими волосами самого ядовитого красного цвета, какой Сибилла когда-либо видела на чьей-то голове, — и в немыслимых очках с зелёной оправой в стиле шестидесятых. Женщина смотрела на неё с тревогой.

— Боже мой, деточка, ну как можно так разгуливать? Ты же нарвёшься на неприятности.

Сибилле понадобилась лишь секунда, чтобы понять: это её шанс быстро и без лишнего шума добраться домой. Мысли понеслись вихрем.

— Да, я знаю, — ответила она. — Я… поссорилась с мужем и выбежала из дома в чём была. Просто бежала и бежала, а теперь…

— А теперь ты, как я погляжу, стала местной достопримечательностью, — заметила женщина, покосившись в сторону горланящих подростков. — Давай, садись!

Она перегнулась через пассажирское сиденье и открыла дверцу изнутри. Её необъятная грудь при этом упёрлась в рычаг переключения передач.

Сибилла замешкалась лишь на мгновение, затем запрыгнула в машину и захлопнула дверцу. Секундой позже автомобиль резко тронулся, и водительницу, по-видимому, мало заботило, что ехавший сзади шофёр вынужден был ударить по тормозам и яростно замолотил по клаксону.

Сибилла вытерла пот со лба и закрыла глаза.

И тотчас увидела лицо белокурого мальчика. Он улыбался ей — и в его улыбке сияла самая очаровательная щербинка, какую только можно себе представить.

ГЛАВА 03.

Он провожал взглядом машину, в которую она только что села и которая при отъезде едва не спровоцировала аварию. Когда автомобиль растворился в потоке других транспортных средств и уже невозможно было различить его среди мелькающих кузовов и бамперов, Ганс вытащил телефон из кармана и нажал кнопку повторного набора.

Его собеседник, должно быть, ждал звонка с трубкой в руке — он ответил после первого же гудка.

— Это я, — коротко произнёс Ганс и в нескольких словах передал отчёт.

Когда он закончил, на том конце раздалось:

— Хорошо, Ганс. Тогда езжай к дому.

На этом разговор оборвался.

Ганс захлопнул телефон, сунул его обратно в карман джинсов и зашагал прочь.

Его машина стояла на парковке перед клиникой. По дороге назад он едва не наступил на банановую кожуру, которую кто-то беспечно швырнул на тротуар. В последний момент он заметил её и поставил ногу рядом.

Продолжая идти, он задумался о том, что произошло бы, если бы он всё-таки поскользнулся, упал и что-нибудь сломал. Событие, чреватое, быть может, далеко идущими последствиями. Для Доктора. Для неё…

Ганс часто размышлял о подобных вещах. Вся жизнь состояла из событий. Из людей, животных и предметов, которые каждую секунду в миллиардах лучей неслись навстречу друг другу. Каждое столкновение было событием, и каждое в отдельности заслуживало того, чтобы о нём задуматься, — ведь стоило хотя бы одному элементу сойти со своей траектории, и это могло изменить мир.

Вот, допустим, собака. Ей предначертано столкнуться на тротуаре с клочком бумаги, увядшим кленовым листом, множеством пылинок и, может быть, несколькими комочками грязи. Но если эту собаку внезапно пинком вышвырнут на проезжую часть, то предначертанное событие не состоится — вместо него произойдёт совсем другое столкновение. Быть может — между собакой, множеством других мелких вещей и автомобилем, на переднем пассажирском сиденье которого сидит мальчик, которому суждено через сорок лет стать хорошим канцлером.

Но он уже не сможет им стать, потому что водитель, пытаясь увернуться от собаки, врежется лоб в лоб во встречную машину.

А сорок лет спустя канцлером, возможно, изберут того, в ком безумие, притаившееся под тонкой коркой гениальности, только и ждёт момента, чтобы вырваться наружу и обрушить великое бедствие на весь мир. И всё лишь потому, что элемент «собака» был изъят из одного маленького события.

Ганс размышлял об этих вещах, потому что ему нередко приходилось изменять события, воздействуя на один или несколько составляющих их элементов.

Нет, он не швырял собак на проезжую часть. Такое не пришло бы ему в голову даже во сне — он очень любил животных. Скорее это были человеческие элементы, которые он заблаговременно устранял из вполне возможной цепочки событий.

Он дошёл до своей машины. Усевшись за руль, на мгновение замер и спросил себя: когда же придётся оказать на неё решающее воздействие?

Она была тем самым элементом, который Доктор называл «Джейн Доу».

— Джейн, — пробормотал Ганс и подумал о корпусе.

ГЛАВА 04.

— Скажи мне, где ты живёшь, деточка. Я отвезу тебя домой. Помиришься ещё со своим принцем.

Сибилла открыла глаза и посмотрела на женщину.

Несмотря на весьма экстравагантный цвет волос и совершенно немыслимые очки, та вызывала у неё необъяснимую симпатию.

Сибилла объяснила, где живёт, и женщина кивнула:

— Знаю такое место. Меня, кстати, зовут Розмари Венглер, — сказала она и так долго с ухмылкой поглядывала на Сибиллу, что непременно врезалась бы в машину впереди, если бы та не заметила краем глаза стремительно надвигающуюся тень и не крикнула: «Осторожно!»

Резко затормозив, они остановились всего в нескольких сантиметрах от синего «Гольфа», и Розмари продолжила болтать как ни в чём не бывало:

— А мои любовники зовут меня просто Рози.

Сибилла повернулась к ней.

— И ты, разумеется, тоже можешь.

Хотя Сибилла чувствовала себя ужасно, и тревога за сына едва не сводила её с ума, она не смогла сдержать улыбку.

— Меня зовут Сибилла, — сказала она. — Я вам очень благодарна за помощь.

Рози отмахнулась:

— Ой, да брось. Мы, молодые девчонки, должны держаться друг за дружку, разве нет?

Бросив короткий взгляд на пассажирку, она рассмеялась:

— Шучу.

Оставшуюся часть пути Рози говорила почти без умолку, и хотя Сибилла слушала её большей частью вполуха, она успела узнать подробности о любовниках Рози, о приливах жара после климакса и о бутике в старом городе Регенсбурга, где продавались чудесные платья «для девушек в теле» — как та выразилась.

При этом Рози не задала Сибилле ни единого вопроса о ней самой, и та была бесконечно этому рада.

Наконец они остановились перед нарядным белым домом, который Сибилла и Йоханнес купили два года назад у молодой пары, не сумевшей выплачивать ипотеку после того, как муж потерял работу.

Сибилла разглядывала фасад через боковое стекло и чувствовала, как учащается сердцебиение.

Йоханнес. Лукас.

Она надеялась, что оба дома. Звук рвущейся бумаги заставил её обернуться.

— Держи! — Рози протягивала ей маленький клочок, который, судя по всему, вырвала из блокнота, лежавшего у неё на коленях. — Мой номер телефона. Если он опять начнёт тебя доставать и тебе снова захочется прогуляться полуголой — звони. Я тоже разденусь, и мы закатим кутёж на двоих.

Сибилла взяла записку.

— Вы очень…

— На «ты».

— Спасибо тебе, Рози.

Она открыла дверцу и уже собралась выйти, когда Рози окликнула:

— Подожди!

Неуклюже, с громким кряхтением перегнувшись назад, она стащила с заднего сиденья тёмное пальто в «ёлочку» и протянула его Сибилле.

— Я всегда вожу его в машине. На всякий случай. Для лета, конечно, не слишком подходит, но всё лучше, чем вот это. — Она кивнула на больничную рубашку.

Сибилла приняла пальто, и Рози тут же спросила:

— Какой у тебя размер обуви?

— Тридцать восьмой. А что?

Вместо ответа Рози нагнулась, пошарила где-то в ногах и тут же протянула ей пару обуви. Это были плоские бирюзовые мокасины, на вид удобные.

— Вот, они, правда, сороковой размер, но сойдёт. Лучше великоваты, чем малы.

Сибилла заколебалась. Рози решительно положила мокасины поверх пальто.

— Бери, не ломайся. Я и босиком поведу. А теперь иди к своему мужу.

Сибилла взяла руку Рози и на мгновение сжала её. Потом вышла из машины, нагнулась и натянула мокасины на босые ноги.

Пальто она застегнула на все пуговицы, несмотря на летнюю жару. Оно было ей как минимум на три размера велико и тяжело давило на плечи.

Шум отъезжающей машины она уловила лишь краем сознания, потому что именно в этот миг странное чувство снова протянуло к ней свои когти. Предчувствие — тягостное, неотвязное, — что что-то совершенно, непоправимо не так.

Даже собственный дом вдруг показался ей чужим. Словно она смотрела не на привычное жилище, в котором они с Лукасом и Йоханнесом пережили столько счастливых часов, а на копию — внешне похожую, но полную мелких ошибок, не имеющую к ней и к её семье никакого отношения.

Что с тобой происходит, Сибилла Аурих?

Страх, что она действительно теряет рассудок — или уже потеряла его, — был настолько осязаемым, что хотелось кричать.

В одну секунду ей показалось, что она не в состоянии больше стоять на месте. Она собралась с духом и двинулась к входной двери.

В саду, куда можно было пройти по узкой дорожке вдоль правой стены дома, под цветочным горшком лежал запасной ключ, но она решила, что лучше позвонить. Пусть она была твёрдо уверена, что не пролежала два месяца в коме, — она понятия не имела, сколько времени провела вдали от семьи. Ей не хотелось до смерти напугать Лукаса или Йоханнеса, внезапно возникнув посреди гостиной.

Робко, словно боясь что-то разрушить, Сибилла нажала на кнопку звонка рядом с дверью. Раздался привычный мелодичный гонг, и сердце забилось так неистово, что ей почудился шум крови в ушах.

Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пусть они будут дома.

Когда из глубины дома послышались шаги, глаза её увлажнились от волнения. Дверь открылась, и перед ней стоял Йоханнес.

Не дожидаясь его реакции, она воскликнула: «Ханнес!» — и бросилась ему на шею. Она хотела обнять его, прижаться к нему, целовать, впитать в себя его близость…

Но вместо того, чтобы обрадоваться, вместо того чтобы заключить её в объятия и прижать к груди, он оттолкнул её с такой силой, что она едва не упала.

— Вы с ума сошли?! — закричал он. — Кто вы вообще такая и что вам нужно?!

Сибилла стояла как парализованная. Она не могла ни шевельнуться, ни вымолвить слова. В голове мгновенно образовался вакуум, в котором слова схлопывались прежде, чем мысль успевала оформиться.

Головокружение заставило образ Йоханнеса раскачиваться перед глазами. Он машинально одёрнул свитер — красный, с V-образным вырезом, — тот самый, который она подарила ему в прошлом году на тридцати восьмилетие.

Он смотрел на неё как на инопланетянку, скользя взглядом по мешковатому пальто, бирюзовым мокасинам и обратно — к её лицу.

— Вы из какой-нибудь секты, что ли? — спросил он.

Сибилла не сводила с него глаз, по-прежнему не в силах пошевелиться.

— Извините, но вам лучше…

— Ханнес! — выдавила из себя Сибилла. Голос прозвучал так хрипло, что показался чужим ей самой. — Но… Ханнес, что… Это же я, Сибилла.

Он поднял брови, и на лбу его пролегли глубокие складки.

— Сибилла? Какая Сибилла? И с чего вы называете меня Ханнесом?

Оцепенение и ужас слетели с неё в одно мгновение. Вместо них с вулканической силой поднялась яростная, жгучая злость.

— Слушай, Ханнес! С меня хватит этого бреда! — закричала она на мужчину, за которым была замужем и который вдруг делал вид, будто видит её впервые в жизни. — Вы тут все с ума посходили?! Посмотри на меня, Йоханнес Аурих! Перед тобой стоит твоя жена — Сибилла Аурих, урождённая Фрис. Замужем за тобой с двадцать пятого июня тысяча девятьсот девяносто девятого года. Только что очнулась в каком-то подвале, где её пытались запереть. А теперь скажи мне, пожалуйста, что ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь, кто я, и просто неудачно пошутил. И давай наконец войдём в дом — мне плохо, и у меня много вопросов. И ещё — я хочу немедленно увидеть Лукаса. Где он? С ним всё в порядке?

Йоханнес смотрел на неё с открытым ртом.

— Вы… вы — кто?

Он прижал ладонь ко лбу и снова и снова качал головой.

Она заплакала. Медленно сделала шаг к нему, и слёзы чертили по её щекам мокрые щекочущие дорожки.

— Ханнес, я не знаю… ты… ты пугаешь меня. Очень пугаешь. Пожалуйста, прекрати. Я не знаю, что именно со мной произошло. Помню только, что в тот вечер после встречи с Эльке шла через парк. И на меня напали. Следующее, что помню, — два часа назад я очнулась в подвале больницы. Пожалуйста, Ханнес, я больше не выдерживаю. Пусти меня хотя бы к Лукасу.

Только теперь он, кажется, осознал, что она подошла совсем близко. Он сделал большой шаг назад, слегка наклонился вперёд и упёрся руками в бёдра — так, словно выдохся после долгого бега.

Медленно поднял голову и произнёс тихо:

— Кто вы такая и что за чудовищную игру вы тут затеяли? Моя жена… Сибилла действительно подверглась нападению. Никто не знает… Она с тех пор пропала.

Его голос стал ещё тише:

— Это было почти два месяца назад.

ГЛАВА 05.

Ноги Сибиллы подкосились. Не разом, не вдруг — а так, словно кости её были вылеплены из воска, который слишком сильно нагрелся. Не в силах ничего с собой поделать, она, будто в замедленной съёмке, осела на корточки, а затем и вовсе опустилась на песочного цвета брусчатку дорожки.

Два месяца. Значит, Мюльхаус и вправду сказал правду.

По крайней мере, в этом. Но как такое возможно? И почему Ханнес утверждает, что не знает её?

— Ханнес, я не понимаю, что с тобой происходит, но… может, я попала в аварию и теперь действительно выгляжу иначе. Если тебе трудно меня узнать — дай мне хотя бы шанс доказать, что это я. Задай мне какие-нибудь вопросы, пожалуйста!

Она ждала. Он молчал.

— Ханнес? Спроси меня о чём-то, что может знать только… только твоя жена Сибилла. Хорошо?

Он по-прежнему не реагировал, и она повторила:

— Пожалуйста.

Он всё так же смотрел на неё в упор, и секунды растягивались в вечность, пока наконец он не опустил голову и не издал короткий смешок — совершенно безрадостный.

— Это какой-то дурной розыгрыш.