Он заёрзал, потом обречённо опустил плечи и стал массировать лоб растопыренными пальцами правой руки.

— Ладно. — Он посмотрел на неё из-под ладони. — Я не оставлю тебя одну. Значит, остаёмся.

— Спасибо.

— Не за что. Хочешь чего-нибудь выпить? Мини-бар хорошо укомплектован.

— Да, с удовольствием.

Сибилла наблюдала, как он достаёт из мини-бара маленькие бутылочки и крохотные банки колы, смешивая содержимое в двух стаканах.

Потом вернулся и протянул ей один из них. Она взяла стакан и поднесла к лицу. Резко пахнуло алкоголем.

— Что это?

— Кола с капелькой коньяка.

Сибилла не любила алкоголь. Она поморщилась и протянула стакан обратно.

— Нет, спасибо. Лучше сок или воду.

Кристиан мягко, но настойчиво подтолкнул стакан к ней.

— Тебе стоит выпить. Там всего глоток коньяка. Поможет крепко уснуть хотя бы на несколько часов. Завтра нас наверняка ждёт очередной тяжёлый день. Тебе позарез нужен сон. Так что пей.

Сибилла уставилась на тёмно-коричневую жидкость и попыталась вспомнить, когда в последний раз пила спиртное. Тот вечер в греческом ресторане, с Эльке… узо за счёт заведения. Шум шагов сзади.

Кристиан всё ещё придерживал стакан и подбадривающе кивнул. В конце концов она сдалась. От алкоголя её и правда быстро клонило в сон, а несколько часов глубокого забытья ей бы сейчас не помешали.

Кристиан улыбнулся и поднял свой стакан.

— За то, чтобы завтра нам удалось продвинуться вперёд.

Сибилла поднесла стакан к губам и сделала большой глоток.

Терпкий вкус в первое мгновение показался странным, но жжение, которое алкоголь оставлял на пути по пищеводу, было почти приятным. Впрочем, ей показалось, что этот коктейль не усыпит её, а скорее, наоборот, всколыхнёт угасающие жизненные силы.

Кристиан поставил стакан на бедро.

— Итак, кроме этого концерта, есть что-нибудь ещё в Мюнхене, что ты помнишь?

Сибилла задумчиво смотрела на крошечные пузырьки, один за другим лопавшиеся на поверхности напитка.

— Не знаю. Мне ничего не остаётся, кроме как просто пойти по городу. Может быть, я вспомню что-нибудь, когда увижу это перед собой. Как с тем плакатом.

— Ты знаешь, что я думаю об этой истории с концертом. Тебя там не было. Тебе это только кажется.

— А я знаю, что была, — возразила она, прекрасно осознавая, что звучит как упрямая десятилетка.

Тремя большими глотками она осушила стакан и протянула его Кристиану. Жжение в горле выдавило слёзы.

— Можешь намешать мне ещё? Чтобы уж наверняка крепко заснуть и не мучиться всякими воображаемыми воспоминаниями?

Кристиан не поддался на провокацию. Молча приготовил два новых коктейля, сел и безмолвно поднял стакан в её сторону. Она проигнорировала жест.

— Может, тебе и правда стоит вернуться в Регенсбург. Раз уж ты считаешь, что мне всё мерещится и я не имею к Мюнхену никакого отношения, то и произойти тут ничего такого не может, что заинтересовало бы полицию… Ох, прости, я хотела сказать — маленькую неофициальную часть полиции.

Она поднесла стакан к губам и выпила половину. Это уже почти не стоило ей усилий. Она чувствовала, как алкоголь принимается за работу, делая мысли легче, воздушнее, освобождая их от корсета неумолимой логики.

В целом то, что происходило у неё в голове, было не так уж неприятно — ведь даже бремя осознания собственного отчаянного положения становилось чуточку легче.

— Сибилла, я понимаю, что ты разочарована, но…

— Не думаю, что ты действительно понимаешь, — оборвала она его. — Ты, может, и понимаешь, как использовать людей в беде для собственных целей. Ты и этот комиссар Виттшорек — вы используете меня ради своих дурацких чиновничьих карьер. И как ты только что наглядно продемонстрировал, вам глубоко безразлично, что я думаю и как себя чувствую.

— Это несправедливо.

— Несправедливо? — Голос её стал громче, и ей было всё равно. — Именно ты говоришь о справедливости? А вы-то насколько справедливы ко мне?

Она подалась вперёд.

— Ты подкатываешь ко мне с враньём, а когда я не клюю, вы с твоим дружком-комиссаром устраиваете подставную полицейскую операцию. А после того как я сбежала — что, разумеется, тоже было подстроено, — ты скармливаешь мне душещипательную и от начала до конца лживую историю о похищенной сестре! И ты смеешь говорить о справедливости? Благодарю покорно, я отказываюсь от такой справедливости, господин полицейский.

Она резко вскочила. Он тоже поднялся.

Когда она попыталась протиснуться мимо, он схватил её за руку.

— Не уходи. Пожалуйста. Всё не так, как ты это представляешь.

Но она завелась и уже не могла остановиться. Попыталась стряхнуть его руку, а когда не вышло — ударила.

Хватка на её плече стала болезненно крепче. Кристиан попытался перехватить удар, но её открытая ладонь с громким хлопком пришлась ему по щеке. Он вскрикнул от неожиданности, схватил её и второй рукой, рывком притянул к себе.

Сибилла на мгновение потеряла ориентацию, почувствовала, как врезалась в его грудную клетку, хотела закричать — но вдруг ощутила губы, впившиеся в её рот, и язык, настойчиво, лихорадочно протискивавшийся сквозь её зубы.

Она крепко сжала губы и попыталась вклинить согнутые руки между собой и Кристианом, но он прижимал её так плотно, что шансов не было.

Его рот оторвался от неё. Он отвёл голову ровно настолько, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза.

— Что это значит? — прошипела она. — Немедленно отпусти меня.

Кристиан ухмыльнулся. Потом его лицо снова приблизилось — на этот раз осторожнее. Сибилла хотела отстраниться, но его руки смыкались вокруг неё так неумолимо, словно она была зажата в тисках.

Лишь несколько сантиметров отделяли его губы от её, когда Сибилла наконец перестала сопротивляться.

И когда их губы соприкоснулись снова, она сдалась и приоткрыла рот. В следующее мгновение она уже не помнила, зачем сопротивлялась.

Она закрыла глаза, и на один миг ярость, страх, отчаяние — всё исчезло. Будто последних полутора суток не существовало. Это ощущение — быть так близко к другому человеку, что на долю секунды вы сливаетесь воедино, — это нежное дуновение чужого тёплого дыхания на щеке…

Ощущение было столь всепоглощающим, что ни для единой другой мысли не оставалось места.

Она чувствовала силу его рук, державших её так непреклонно, и знала: даже если бы она просто обмякла — эти руки не разомкнулись бы. Они продолжали бы держать.

Одна рука отпустила её тело, а нежное кружение губ и языков превратилось во всё убыстряющийся неистовый танец.

Ладонь скользнула под её футболку, прошлась по животу и быстро двинулась выше. Кончики пальцев коснулись груди, прошлись по округлости до самой вершины — и внезапно это всепоглощающее чувство отступило ровно настолько, чтобы в её сознании нашлось место для… образа — Ханнес…

Резким рывком Сибилла отдёрнула голову и вырвалась из рук Кристиана. Он, очевидно, был настолько ошеломлён стремительностью её движений, что не сумел удержать.

— Нет, — выдохнула она, и тут же повторила: — Нет. Это… так нельзя. Я замужем.

Кристиан уставился на неё с недоверием.

— Ты хочешь отказаться от всего на свете до конца жизни из-за того, что у тебя есть виртуальный муж?

Сибилла решила, что ослышалась. Она надеялась, что ослышалась.

— Что ты сказал? Виртуальный муж? Что ты имеешь в виду, Кристиан?

Он тяжело выдохнул, слегка отвернулся и упёр руки в бока.

— А что тут ещё иметь в виду, — произнёс он куда-то мимо неё, словно в комнате стоял кто-то третий, к кому он обращался. — Твой муж не хочет иметь с тобой ничего общего, потому что ты не похожа на его Сибиллу. Он вызвал полицию и с удовольствием засадил бы тебя за решётку или в психушку.

Теперь он снова смотрел ей прямо в глаза.

— И перед этим типом ты чувствуешь себя обязанной? Когда перед тобой стоит человек, который… который хочет быть с тобой?

Сибилла хотела закричать на него, но почувствовала, что его слова отняли у неё силу, необходимую для крика.

— Значит, вот как ты это видишь, — только и смогла она прошептать.

Она двинулась к двери, готовясь к тому, что он снова её схватит, но он не шелохнулся.

Лишь когда она почти дошла до порога, за спиной раздался его голос:

— Прости, Сибилла. Можно мне завтра всё-таки остаться с тобой?

Мгновение она стояла неподвижно. Потом смахнула слёзы.

Она была такой бесконечно уставшей.

ГЛАВА 33.

Гансу досталась последняя свободная комната. Двумя этажами выше, чем номера тех двоих.

Молоденькой девчонке на ресепшене он молча выложил на стойку наличные — полную стоимость номера. Можно было бы объяснить, что уедет рано утром и потому платит заранее, но Ганс не любил объяснений. Никого, кроме Доктора, не касалось, почему он делает то, что делает, и именно так, как делает. Если бы ему приходилось отчитываться каждый раз, когда он вмешивается в ход событий…

Теперь Ганс сидел на стуле в своём номере с телефоном у уха, держа корпус неподвижно, по-военному прямо, и слушал инструкции.

Закончив разговор, он снял ботинки и пересел на кровать. Согнул правую ногу, потянулся к голени и извлёк штык-нож FAMAS из кожаной кобуры, притянутой ремешком к лодыжке. Положил его на раскрытую ладонь и некоторое время разглядывал поблёскивающие ножны, в которых отражался свет потолочной лампы.

Этот нож сопровождал его уже много лет. Был с ним и тогда, в Сараево, — примкнутый к автомату FAMAS. Даже когда всё обрушилось на него, он не выпустил оружия из рук — так, как их вымуштровали.

При падении автомат развернулся таким образом, что штык вошёл ему в поясницу. Всё то время, что он провёл замурованным в темноте, клинок оставался в его теле. Лезвие, которым он незадолго до этого убил двух врагов, нанесло ему страшное увечье. Настолько страшное, что с тех пор его тело было не способно выполнять элементарные условия, необходимые для физической близости с женщиной.

И именно потому, что этот клинок так круто изменил его жизнь, Ганс использовал исключительно свой штык FAMAS, когда вмешивался в жизни других, чтобы изменить ход грядущих событий.

Перед глазами непрошено возникло лицо. Лицо Джейн. Такое… хрупкое. Ганс видел её так отчётливо, словно она стояла прямо перед ним. Мягкие волосы. Чистая, фарфоровая кожа.

Она сейчас там, внизу. С этим типом. Они взяли два номера, но если он…

Ганс провёл плоскостью клинка по ладони — медленно, с нажимом, — а затем повёл ногтем большого пальца вдоль режущей кромки. Этим способом можно обнаружить даже мельчайшие заусенцы. Убедившись, что лезвие в безупречном состоянии, он вернул штык в кожаные ножны на голени и лёг на спину.

Завтрашний день станет последним днём эксперимента «Джейн Доу» — так сказал Доктор. Обстановка сама определит, каким образом Гансу придётся вмешаться.

Нет. Не обстановка.

Сама Джейн определит, насколько… решительно ему придётся вмешаться.

Потому что для Доктора она становилась опаснее с каждым днём.

ГЛАВА 34.

Впервые она проснулась незадолго до двух — от звука, который впоследствии так и не смогла опознать. Заснула она снова быстро, однако продолжала вздрагивать и просыпаться каждые полчаса, чаще всего в холодном поту. Без четверти семь она поднялась.

Вечером, вернувшись из комнаты Кристиана, она лишь наскоро почистила зубы простенькой щёткой, которая вместе с миниатюрными тюбиками зубной пасты, мыла и шампуня, а также пакетиком с набором для шитья лежала в плетёной корзинке на полочке в ванной. После этого сразу легла в постель — и, должно быть, провалилась в сон за считаные секунды.

В ванной она открыла холодную воду, подставила сложенные лодочкой ладони и погрузила в них лицо. Ледяной холод встряхнул, пробудил жизненные силы — но отражение в зеркале было ужасным.

Тёмные круги залегли под глазами и в сочетании с мертвенной бледностью кожи делали её не просто старше на несколько лет, а почти больной. Вдобавок голову разламывала пульсирующая боль — видимо, давал о себе знать вчерашний алкоголь.

Сибилла повторила процедуру с водой ещё дважды, прежде чем покинула ванную. Оделась и поняла, что свежая футболка ей бы сейчас не помешала.

У окна она чуть отодвинула тяжёлую штору и выглянула наружу.

Подступающая осень всё глубже вдавливала ночь в нарождающийся день, но уже можно было различить, что небо в это утро затянуто тучами. Призрачный сумеречный свет покрывал фасады домов тусклым налётом. Словно в сюрреалистическом фильме, в этой картине не было ни сочных красок, ни чётких контуров — всё сливалось воедино в месиве грязно-серых тонов.

Этот свет соответствовал её настроению. Идеально.

Итак, что ты намерена предпринять, Сибилла Аурих? Что? Ничего?

Она не могла сделать ничего иного, кроме как бесцельно бродить по городу, надеясь наткнуться на что-то, что пробудит воспоминание — как тот плакат Маффая в Регенсбурге. Но велика ли вероятность, что нечто подобное произойдёт? И насколько реальна была возможность того, что она действительно побывала на том концерте? Она уже далеко не была так уверена в этом, как накануне.

Быть может, Кристиан прав. Быть может, ей действительно нужно вернуться в привычную обстановку, обратно в Регенсбург, чтобы появился хоть какой-то шанс.

Если бы ей удалось убедить Кристиана и комиссара Виттшорека помочь ей доказать Ханнесу и Эльке свою личность — шансы, пожалуй, были бы наибольшими. Господи, сорваться сломя голову в Мюнхен — что за бредовая затея!

Решение созрело окончательно, и Кристиан, несомненно, будет очень этому рад.

Она отвернулась от окна и взглянула на часы. Кристиан наверняка ещё спал.

Кристиан. О чём ты думал вчера вечером? И кто же ты на самом деле, Кристиан Рёсслер?

Взгляд её упал на маленький телевизор, закреплённый на стене поворотным кронштейном. Пульт лежал на комоде под ним, рядом с рекламными проспектами и гостиничными бланками.