Он помолчал, явно обдумывая услышанное. Потом сказал:

— По-моему, это плохая идея. Зачем идти на ненужный риск, Сибилла? Что может быть в ежедневнике такого, чего ты и так не знаешь?

— Понятия не имею, но хуже точно не будет. К тому же там лежала целая гора моей почты. Вдруг среди писем найдётся что-нибудь полезное. И никакого риска нет — у меня же есть ключ.

На этот раз остановилась она и посмотрела ему в глаза.

— Что с тобой происходит, Кристиан? Я думала, выяснить что-нибудь и в твоих интересах тоже.

— Да, конечно. Но после того как моя сестра снова исчезла, я… Просто боюсь, что и ты можешь вдруг исчезнуть. Но ты, разумеется, права. Мы должны использовать любую возможность.

Что-то тёплое прошло через её тело — не дрожь, скорее дуновение. Едва ощутимое рядом с тем гигантским чёрным чудовищем отчаяния, что бушевало внутри, — и всё же оно было. Предчувствие мимолётного счастья.

Кристиан беспокоится обо мне.

Она шагнула к нему и легко коснулась губами его щеки. И совсем не так, как прикосновение его руки несколькими минутами ранее, — это не вызвало ни малейшего неприятного чувства.

Они бродили по улицам Прюфенинга, убивая время, и она рассказывала ему о своей жизни. Ничего грандиозного — грандиозных событий в её жизни пока не случалось.

Маленькие истории: о свадьбе, об отпуске в Андалусии, когда Ханнес вбил себе в голову выйти в море на маленьком испанском рыболовном баркасе. Он действительно нашёл рыбака, согласившегося взять его с собой, и в половине второго ночи отчалил, полный боевого азарта. Когда в шесть утра они вернулись в гавань, Ханнес был зелёный как лягушка и выглядел смертельно больным.

Она рассказала ему и обо всём, что произошло со дня её побега накануне, — подробности встречи с Ханнесом и визит к свекрови.

Пока она говорила, то совершенно не следила за тем, куда они идут. И когда перед ними неожиданно оказалась её улица, Сибилла в испуге остановилась.

Кристиан обернулся.

— Что случилось?

— Это моя улица… я имею в виду… здесь я живу… мы живём. Вон там, дальше, наш дом.

Он посмотрел вдоль улицы, скользнув взглядом по отдельно стоящим коттеджам.

— Ты хотела сюда?

— Нет. Ни в коем случае.

— Тогда лучше уйдём, пока тебя кто-нибудь не заметил и не вызвал полицию.

Она уже хотела отвернуться, но замерла.

— Подожди. Кто меня узнает? Я ведь, очевидно, изменилась настолько, что меня не узнают даже те, с кем я общалась каждый день…

Внезапно мир завертелся. Она вытянула руку, ища опору, и Кристиан мгновенно всё понял — подхватил её, не дав упасть.

— Сибилла, что с тобой? — встревоженно спросил он, продолжая держать её за руку. — Тебе плохо?

Она несколько раз мотнула головой и огляделась. Дома снова стояли неподвижно. Приступ головокружения прошёл.

— Боже мой, я… я, похоже, вообще больше не способна ясно мыслить. Ещё минуту назад я была твёрдо убеждена, что Ханнес и Эльке замешаны в этом деле, — раз оба так упорно утверждали, что я — не я. Я думала, Ханнес подделал фотографии, и…

Она оглянулась и заметила в нескольких метрах невысокую, сантиметров шестьдесят-семьдесят, каменную стенку, ограждавшую палисадник. Подошла к ней и села.

Кристиан приблизился и остановился перед ней. Она подняла на него глаза и провела ладонью по лбу.

— Ханнес и Эльке правы, Кристиан. Я действительно выгляжу не так, как раньше, — уж после визита к Браунсфельду это точно ясно. Но это значит…

— Это значит, что твои подозрения, скорее всего, безосновательны.

— Да, — сказала она тихо. — Именно это и значит.

Кристиан сел рядом и взял её руку.

— Я сам всё это время ломал голову. Будь это только твой муж, который так странно себя повёл, — ладно. И пусть даже вместе с твоей подругой Эльке. Но эти фотографии, о которых говорили полицейские, — на них другая женщина. Потом все эти люди, которых ты встречала и которые тебя не узнавали, даже сиделка твоей свекрови… Ничего не сходилось.

— Но как всё сходится теперь? Какое объяснение всему этому? Ты говоришь, что кто-то с помощью какого-то шаманства два месяца копался в моём мозге, чтобы я поверила, будто у меня есть ребёнок, которого на самом деле не существует.

Она ощутила душевную боль, которая при этих словах всё ещё жадно тянулась к её рассудку, и ей стоило усилия продолжить:

— Но как возможно, что после этих двух месяцев я выгляжу совершенно иначе? Настолько иначе, что даже собственный муж меня не узнаёт?

Кристиан не ответил сразу, и она продолжила:

— А чего я вообще не могу понять — почему я сама не кажусь себе чужой в зеркале?

ГЛАВА 25.

Ганс стоял на новом наблюдательном пункте уже полчаса. Джейн пока не появилась. Однако ему и в голову не приходило, что Доктор мог на сей раз ошибиться.

Тот позвонил ему, когда Ганс уже некоторое время дежурил у дома в Штадтамхофе, и сказал, что оставаться там больше нет необходимости. Велел пойти перекусить и быть наготове — новые указания поступят в ближайшее время.

Ганс первым делом убедился, что на BMW нет штрафной квитанции, после чего отправился в пиццерию неподалёку. Устроился за маленьким столиком на открытой веранде, под красным зонтом с рекламным логотипом какой-то компании по производству напитков.

Когда он почти закончил есть, раздался звонок. Доктор продиктовал ему новые инструкции по телефону.

Теперь Ганс ждал Джейн, расположившись на некотором удалении от страхового бюро. Она, несомненно, скоро появится.

Не прошло и пяти минут, как она пришла. Вместе со своим спутником Джейн целеустремлённо направилась к зданию, на первом этаже которого располагалось бюро. Они остановились у двери и коротко переговорили, затем она шагнула ко входу, а он перешёл на другую сторону улицы и занял позицию наискосок напротив.

Когда Джейн скрылась в бюро, Ганс принялся осматривать окрестности. Нельзя оставлять без внимания пространство вокруг своей позиции — никогда, как бы уверенно ты себя ни чувствовал.

Примерно в ста метрах от себя он заметил женщину, сосредоточенно разглядывавшую витрину велосипедного магазина.

Это был один из тех редких моментов, когда губы Ганса растягивались в подобие улыбки.

Там, у велосипедной лавки, стояла Розмари Венглер.

ГЛАВА 26.

Входная дверь была заперта — значит, Браунсфельд действительно уехал.

Не колеблясь ни секунды, Сибилла вставила ключ в замочную скважину, повернула его, толкнула дверь и вошла в офис. Кристиан предпочёл занять прежнюю позицию на противоположной стороне улицы, чтобы успеть предупредить её, если шеф вдруг неожиданно вернётся.

Она подошла к своему рабочему месту и опустилась в удобное вращающееся кресло. Прежде чем приступить к поискам чего-то, о чём сама толком не знала, что именно ищет, Сибилла откинулась на спинку и окинула взглядом предметы, знакомые ей до мельчайших деталей, — те, что она видела каждый день на протяжении многих лет.

Огромная абстрактная картина на противоположной стене. Жена Браунсфельда подарила её мужу на открытие нового офиса. Полотно называлось «Закат в сказочном лесу» и стоило, по-видимому, целое состояние — об этом Браунсфельд упоминал уже не раз. На деле это было невыносимое психоделическое буйство кричащих красок. Сибилле понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к этому зрелищу.

Или вот шкаф для документов, занимавший почти всю ширину противоположной стены. Его раздвижные дверцы состояли из узких вертикальных ламелей, мерцавших серебром и скользивших внутрь корпуса, когда их отодвигали. Сколько тысяч раз она открывала и закрывала эти дверцы, доставала и ставила обратно папки? Раньше.

Она оторвала взгляд от обстановки и сосредоточилась на письменном столе.

Первым делом просмотрела почту, скопившуюся за два месяца. Отложив в сторону всё, что заведомо не представляло интереса, обнаружила лишь два конверта, которые, впрочем, тоже оказались рекламными рассылками. Один — от оператора мобильной связи, другой — от фирмы, предлагавшей ей, как «избранной клиентке», исключительно выгодное предложение на первый выпуск серии серебряных монет. С нумерованным сертификатом.

Она наклонилась вбок и выдвинула среднюю из трёх ящиков стола. Под стопкой конвертов формата А4 находилось привычное место её ежедневника в чёрном кожаном переплёте. Она всегда оставляла его здесь, когда работала в офисе, а нередко забывала забрать и уходя домой. Семейные дела и Сибилла, и Ханнес записывали дома, на большом настенном календаре, висевшем в кухне.

Сибилла приподняла коричневые конверты — и замерла. Ежедневника на привычном месте не было.

Она небрежно бросила конверты на стол и откинулась на спинку кресла.

Может, я взяла его с собой, когда собиралась на ужин с Эльке? Нет, совершенно точно нет.

Она выдвинула остальные ящики. В верхнем лежали нераспечатанные блоки самоклеящихся стикеров, упаковка шариковых ручек, несколько рулонов скотча и прочие канцелярские принадлежности. Нижний ящик был пуст, если не считать… её ежедневника.

Сибилла облегчённо выдохнула, но тут же задалась вопросом: как ежедневник оказался в нижнем ящике? Она никогда в жизни не клала его туда. Этот ящик служил ей для другого — здесь она хранила свои любимые сдобные булочки с посыпкой, которые каждое утро покупала в пекарне для себя и для Браунсфельда. В течение дня она время от времени выдвигала ящик, откусывала кусочек и убирала остаток обратно. Ей и в голову не пришло бы положить сюда ежедневник. Абсолютно исключено.

Но кто тогда…? Ах да, конечно — полиция. Наверняка они обыскали стол, просмотрели ежедневник, а может, даже забрали его и позже вернули Браунсфельду, а тот сунул его в свободный ящик. Да, так оно и было.

Она положила ежедневник перед собой и раскрыла кожаную обложку. На пластиковой закладке, торчавшей примерно из середины блокнота, серыми буквами было отпечатано: «Сегодня».

Руки Сибиллы дрожали, когда она открыла отмеченную страницу. Сердце забилось чаще, едва она прочла запись:

20:00 «Санторини» с Эльке.

Она перелистнула назад — на четыре недели до этой даты. А затем стала медленно продвигаться вперёд, страница за страницей, внимательно вчитываясь в каждую запись.

17:00 Парикмахер. Г-ну Майсбергу позвонить насчёт подписи полиса. Позвонить в больничную кассу.

16:30 Шопинг с Эльке.

Эта запись была перечёркнута и перенесена на следующий день. Эльке позвонила утром и жалобным голосом сообщила, что поход по магазинам придётся отложить: за завтраком у неё выпала пломба, и нужно срочно бежать к зубному.

Сибилла отчётливо помнила каждое событие, скрывавшееся за этими строчками, и одновременно с этим осознанием таяла надежда обнаружить что-нибудь полезное.

В химчистку.

18:00 Фирма Велш — насчёт стиральной машины. Позвонить в налоговую.

15:15 Д-р О. Кусс.

Д-р О. Кусс?

Она подняла голову и упёрлась взглядом прямо в цветовой хаос картины. Она совсем об этом забыла, но теперь память вернулась. Доктор Олаф Кусс. Она была у него на приёме несколько раз — из-за головных болей.

В первый визит он провёл множество обследований и целую серию частью весьма странных тестов, во время которых она не раз задавалась вопросом, какое отношение всё это имеет к головной боли. Он светил ей в зрачки, заставлял следить глазами за вытянутым указательным пальцем, не поворачивая головы. Она нюхала молотый кофе, зажимая поочерёдно то одну, то другую ноздрю, морщила лоб и надувала щёки. Деревянный шпатель он дважды засовывал ей в горло так глубоко, что её едва не вырвало. Потом расспрашивал о работе мочевого пузыря и кишечника, что было ей несколько неловко.

Когда же я была там впервые…

Она торопливо перелистнула назад. Через несколько страниц нашла нужную запись: двадцать седьмое мая, вторник. Первый визит.

После всех этих странных обследований доктор Кусс направил её на компьютерную томографию в университетскую клинику — результат, как и все прочие анализы, оказался без патологий. На приёме десятого июня доктор Кусс уже не проводил никаких обследований, а лишь задавал множество довольно необычных вопросов: якобы хотел выяснить, не могут ли её жалобы иметь психосоматическую природу. Хорошо ли она спит, часто ли видит сны и каковы её отношения с мужем.

Отношения с Ханнесом. Хороший, понимающий супруг. Надёжный и нежный. За все годы их брака не случилось ни единого эпизода, когда бы он проявил к ней хоть малейшую агрессию.

Нет, Ханнес совершенно точно не был причиной её головных болей.

«А дети у вас есть?»

Дети…

Боль вернулась мгновенно, словно поджидала свою реплику. Она вцепилась в Сибиллу жёсткими когтями, пытаясь снова подмять её под себя, — но допустить этого было нельзя.

Сибилла сосредоточилась. Что я ответила врачу на этот вопрос? Воспоминание было почти осязаемым, ещё не вполне оформившимся, но она чувствовала — не хватает совсем чуть-чуть.

Возьми себя в руки, Сибилла Аурих, ты должна вспомнить, чёрт возьми!

Она воссоздала ситуацию в мельчайших подробностях. Просторный, современно обставленный кабинет. Сложный на вид аппарат УЗИ рядом с кушеткой у стены. Врач со светлым венчиком волос и безоправными очками — как он смотрит на неё и задаёт этот простой, короткий вопрос:

— У вас есть дети?

— Нет.

Таков был её ответ.

Нет.

Я действительно сказала «нет». Вот так просто.

Одно только слово — и целый мир.

Одна из её слёз упала на бумагу ежедневника с отчётливым шлепком. Звук показался ей оглушительно громким. Она смотрела на это место и видела, как за несколько секунд на бумаге проступило круглое тёмное пятно, а страница чуть покоробилась.

Она перечитывала запись снова и снова, всматриваясь в каждую букву. Это размашистое «Д» в «Д-р» — с непомерно округлым брюшком; и «К» в «Кусс» — с далеко вытянутым верхним штрихом.