Сибилла ощутила, как подступает паника — та самая, что со дня побега неотступно кружила вокруг, готовая наброситься в любой момент.

— Он и не может вот так просто. Ему придётся подкрепить это медицинским заключением.

Это немного её успокоило.

— Но заключение он так просто не получит, верно? Ведь меня должен осмотреть врач, и тот установит, что я абсолютно здорова.

— Нет, не установит, — возразил Виттшорек всё тем же ровным тоном. — Вы утверждаете, что вы — женщина, которой, по всем внешним признакам, вы не являетесь. Одного этого достаточно для соответствующего психиатрического диагноза. В отличие от моего коллеги, я даже допускаю, что ваши слова могут оказаться правдой, хотя не представляю, как такое возможно. Но это не имеет значения. Вдобавок ко всему вы утверждаете, что у вас есть сын, которого у Сибиллы Аурих совершенно точно нет. В это даже я при всём желании не могу поверить. Теперь вы понимаете своё положение?

У Сибиллы возникло ощущение, будто позвоночник вдруг исчез из её тела. Она опустилась на кровать рядом с сумкой Рёсслера и тихо произнесла:

— Я… я уже не так уверена насчёт мальчика. Я…

Дверь открылась, и в комнату вошёл Рёсслер с туго набитым пакетом в руке.

Он остановился у первой кровати и вопросительно посмотрел на неё. Сибилла на мгновение задумалась, как поступить, а затем сказала в трубку:

— Мой спутник только что вернулся, господин комиссар.

Она смотрела при этом на Рёсслера.

Он вздрогнул — или ей показалось?

Не отнимая трубку от уха, она спросила:

— Это криминальный комиссар Виттшорек. Вы его знаете?

— Рёсслер меня знает, — раздался голос Виттшорека в тот самый момент, когда Кристиан Рёсслер произнёс:

— Да, кажется, знаю. Он присутствовал на нескольких допросах… по делу моей сестры.

Он понизил голос до едва слышного шёпота:

— Зачем вы ему позвонили?

— Обдумайте то, что я вам сказал, — донёсся голос Виттшорека.

Щелчок. Полицейский повесил трубку.

Сибилла положила трубку, и Рёсслер повторил — теперь уже обычным голосом:

— Зачем вы звонили в полицию? Что вы рассказали комиссару?

Он поставил пакет на пол и снова сел на стул — на этот раз как положено. Сложил руки на коленях и выжидающе посмотрел на неё.

Судя по всему, он сказал ей правду и действительно хотел помочь. Значит, он заслуживает того, чтобы и я сказала ему правду.

— Я верю вам, что…

— Тебе, — перебил он.

Она уставилась на него в замешательстве, не понимая, чего он хочет.

— Тебе, а не вам, — пояснил он. — Мы в одной лодке. Думаю, формальности можно отбросить.

Ей было совершенно безразлично, как они обращаются друг к другу. Она кивнула.

— Похоже, это действительно Рози позвонила в полицию. И… я думаю, возможно, в том, что вы… что ты говорил мне про Лукаса, есть доля правды.

Ей пришлось сделать паузу и несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем она смогла продолжить.

— Мне очень тяжело это признавать, и я до сих пор сопротивляюсь, но я долго об этом думала. Ни в одном воспоминании о Лукасе не появляется другой человек. Нет ни единой ситуации, в которой я видела бы его с Ханнесом или с Эльке. Или с кем-нибудь ещё из тех, кого я знаю.

Рёсслер понимающе кивнул.

— Скорее всего, они надеялись, что ты будешь настолько растеряна и напугана, что не обратишь на это внимания.

— А как было с твоей сестрой?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Мы об этом не разговаривали. Изабель пришла в полный ужас, когда я сказал ей, что у неё нет ребёнка. Она осыпала меня бранью, обвиняла в самых страшных вещах. Но думаю, тебе это понятно лучше, чем кому бы то ни было.

Сибилла кивнула. Ещё как понятно.

— В общем, я думала о том, что нам делать дальше, и вспомнила про этого комиссара — он ведь уже дважды мне помог. У полиции совсем другие возможности, не то что у нас. Вот я и позвонила ему.

Она глубоко вздохнула.

— Ты сказала ему, где мы находимся?

— Да. Хотя в этом не было необходимости — он и так уже знал.

— Как он отреагировал на твой звонок?

Сибилла покачала головой.

— Представь себе — он отсоветовал мне сдаваться. Можешь вообразить такое?

Она ждала его реакции и с удивлением обнаружила, что Кристиан, похоже, не слишком удивлён.

— Я имел дело с Виттшореком всего несколько раз, — объяснил он, — но мне бросилось в глаза, что он, похоже, более склонен принимать вещи, которые на первый взгляд могут показаться немного безумными. Его коллега — другое дело. Для того изначально все и всё подозрительны. Ты бы видела, в чём он меня обвинял, когда я снова пришёл к ним из-за Изабель — после её второго исчезновения.

В сознании Сибиллы вспыхнула мысль.

— Когда это было?

— Четыре дня назад.

Она почувствовала, как внутри поднимается волна нервозности.

— Ты рассказал им и об этой истории с её сыном?

— Да, разумеется. Это же важно.

Сибилла беспокойно подвинулась на краю кровати и пристально посмотрела ему в глаза.

— Тогда почему они ни словом об этом не обмолвились, когда вчера забирали меня?

Рёсслер, казалось, не понимал, к чему она клонит.

— Подумай, пожалуйста, Кристиан. Четыре дня назад ты пришёл в уголовную полицию и рассказал Гроэ и Виттшореку, что твоя сестра — после того как её похитили и она сумела бежать — вдруг вообразила, будто у неё есть ребёнок, которого не существует. А вчера я рассказала тем же полицейским, что была похищена, что мне удалось бежать, и упомянула своего сына, которого…

Ей пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы протолкнуть ком, сдавивший горло.

— Которого якобы тоже не существует, — продолжила она. — Ведь совершенно очевидно, что между этими случаями есть нечто общее, разве нет? А они — ни словом об этом не обмолвились? И этот Гроэ ещё делает вид, будто никогда в жизни не слышал ничего столь безумного, как моя история. Разве это нормально?

— Виттшорека четыре дня назад там не было, — сказал Рёсслер, глядя стеклянным взглядом куда-то мимо неё. — Только старший комиссар Гроэ.

— Но Гроэ наверняка ему рассказал — они же работают вместе.

Рёсслер покачал головой из стороны в сторону.

— Может быть, именно поэтому Виттшорек скорее готов тебе поверить. Он видит взаимосвязи, которые Гроэ, очевидно, разглядеть не способен.

— Или не желает разглядеть, — добавила Сибилла.

Она вновь ощутила ту пустоту, которая столько раз за последние двадцать четыре часа разверзалась внутри неё. Словно её высадили на чужой планете, обитатели которой были начисто лишены каких-либо человеческих свойств.

Куда бы она ни обратилась, что бы ни предпринимала — не находилось ничего в этом мире, способного породить в ней чувство защищённости, чувство, что она — дома.

Она посмотрела Рёсслеру в глаза — и хотя доверие к нему уже начало в ней прорастать, подлинной точки опоры не обнаружила и там.

— Как бы то ни было, я не знаю, что делать дальше.

Рёсслер откинулся назад и провёл растопыренными пальцами по волосам.

— Предлагаю вот что: просто расскажи мне о себе. Всё самое важное — семья, друзья, работа. Всё, что могло бы дать нам хоть какую-нибудь зацепку, почему эти люди выбрали именно тебя.

Сибилла заколебалась.

Почему он говорит только обо мне?

— Но ведь речь идёт и о твоей сестре тоже, разве нет?

— Да, именно. Должно быть что-то общее. Что-то, что вас связывает.

— Хм. Да.

Рёсслер поднялся и подошёл к сумке, стоявшей на кровати рядом с Сибиллой. Расстегнул молнию, порылся внутри и наконец извлёк нечто, что она поначалу не смогла разобрать.

Лишь когда он положил предмет рядом с ней на покрывало и нажал кнопку, она узнала диктофон.

— Это ещё зачем? — спросила она с раздражением.

— Хочу избежать того, что пропущу что-нибудь мимо ушей. Важные вещи, как правило, замечаешь только тогда, когда прослушиваешь их по нескольку раз.

Мысль о том, что каждое её слово будет сохранено в этом устройстве, была ей неприятна. С другой стороны, она понимала: вреда от этого быть не может. В конце концов, она не выдаёт государственных тайн.

— Думаю, то, что ты расскажешь, — это слишком… — начал было Рёсслер очередное объяснение, но Сибилла отмахнулась. — Ладно, ладно. Это и в моих интересах.

— Хорошо. Итак — когда и где ты родилась?

Она задумалась, какое отношение её дата рождения может иметь к похищению, но всё же ответила:

— Одиннадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят третьего года, в Регенсбурге. Мою мать звали Маргарете Зельцер, в девичестве Циммерман. Отца — Йозеф Зельцер. Братьев и сестёр у меня нет.

Она осеклась — потому что вдруг ощутила странность этих слов: братьев и сестёр нет. Быть может, впервые в жизни она испытала печаль при мысли о том, что у неё не было старшего брата, который бы её защищал, и сестры, которой она могла бы поверять свои тревоги.

Но это было больше, чем печаль. Гораздо больше. Это была… скорбь. Словно те братья и сёстры, которых у неё никогда не было, только что умерли.

Сибилла почувствовала, как глаза наполняются слезами. Кулак страха снова безжалостно вонзился в неё — страх потерять рассудок, — и в одно мгновение у неё не осталось больше сил держать себя в руках.

Она закрыла лицо ладонями и не смогла больше сдерживать чувства, прорывавшиеся из неё наружу. Со всей силой, на какую была способна, она кричала в собственные ладони. Кричала и кричала — и не могла остановиться.

Она прижала плечи к телу, выдавливая последние капли воздуха из лёгких в этот крик, который уже и не был криком, а лишь хриплым клокотанием, — и продолжала: жадно втягивала воздух и снова выкрикивала его в подставленные ладони.

Лишь когда чья-то рука легла ей на плечи и мягко потянула в сторону, когда ладонь прижала её голову к груди и стала снова и снова нежно гладить по волосам, пока голос спокойно говорил ей слова, которых она не понимала, — лишь тогда она смогла перестать кричать.

Голос Рёсслера тоже смолк, и внезапная, абсолютная тишина опустилась на Сибиллу, словно толстое мягкое одеяло.

Она держала глаза закрытыми. Чувствовала руку, неустанно поглаживающую её затылок, и осознала, как отчаянно ей не хватало телесной близости другого человека. Она теснее прижалась к нему и отдалась этому ощущению.

Сколько она так пролежала, прежде чем Рёсслер мягким усилием чуть отстранил её, чтобы заглянуть ей в лицо? Секунды это были или минуты?

В его глазах она увидела любопытство — испытующий взгляд, искавший в ней ответы. Впервые она осознанно заметила, что глаза у него серо-голубые. Она отклонила голову ещё немного назад и рассмотрела это узкое лицо — не красивое, но с резко выступающими скулами, скорее выразительное.

Так одинока… Брошена всеми, предана всеми, кто когда-то что-то для меня значил.

И вот этот мужчина, который хотел ей помочь, сидел рядом с ней на кровати и держал её в объятиях. В следующее мгновение их лица потянулись друг к другу, губы встретились в поцелуе — сначала нежно, ощупью, потом всё более пытливо, и наконец — настойчиво и требовательно. Это ощущалось хорошо и правильно. Несколько секунд.

А потом — нет.

Она отстранилась, увидела его удивлённый взгляд и отодвинулась.

— Нет, прости, это… неправильно. Это… это ошибка. Я замужем. Пожалуйста, давай продолжим запись. — Она указала на диктофон.

К её облегчению, он ничего не сказал — просто молча поднялся и сел обратно на стул.

Сибилла вспомнила, что её срыв тоже был записан, но записи всё равно предназначались только для Кристиана, а он только что пережил эту сцену воочию.

— Кристиан, я… я не знаю, о чём рассказывать, — произнесла она тихо. — Может, лучше ты будешь спрашивать — что ты хочешь знать?

— Тебе уже лучше? — спросил он.

— Да, уже лучше, да.

После короткой паузы она добавила:

— Спасибо.

— Хорошо, тогда… расскажи, когда и где ты познакомилась со своим мужем.

Сибилле не пришлось долго вспоминать — сцена немедленно встала перед глазами.

— Он въехал мне в лоб. — Она невольно улыбнулась. — Я стояла на парковке у супермаркета, ждала свободное место. Ханнес ехал навстречу и вынужден был увернуться от другой машины, которая как раз выезжала задом из кармана. И вдруг оказался прямо передо мной — мы смотрели друг на друга сквозь лобовые стёкла. Я до сих пор вижу его лицо — этот ошеломлённый взгляд. А потом его машина дёрнулась и врезалась мне прямо в бампер. Сначала он утверждал, что у него якобы скользкие подошвы, иначе он ни за что не соскочил бы с педали сцепления. Но позже признался, что просто отпустил сцепление, сам того не заметив, — когда увидел меня.

— Вот как.

— Да, похоже, это была любовь с первого взгляда.

— А у тебя?

— У меня это случилось чуть позже, но после того как мы встретились несколько раз… Ханнес — не красавец и не пылкий герой романа, но на него можно положиться как на каменную стену. Он абсолютно честен и… — Она запнулась, но прежде чем успела додумать мысль, которая рвалась на первый план, Кристиан спросил:

— А чем ты занимаешься? Где работаешь?

Честность моего мужа — тема, которая ему не по душе…

— Я работаю у страхового брокера.

Тут же она вспомнила, что ещё не пыталась позвонить своему начальнику Армину Браунсфельду.

Кристиан, видимо, угадал её мысли, потому что покачал головой.

— На твоём месте я бы туда не звонил. Твой муж и твоя лучшая подруга тебя не узнали. С чего ты решила, что начальник признает в тебе Сибиллу Аурих?

— Может быть, потому что он, в отличие от Ханнеса и Эльке, не замешан во всё это?

Кристиан слегка склонил голову набок.

— И что, по-твоему, твой шеф сделает первым делом, если ты ему позвонишь? После того как с большой долей вероятности вчера или сегодня получил звонок от твоего мужа? Или от полиции?

Сибилла понимала, к чему он клонит.

Ханнес наверняка уже позвонил Браунсфельду — он слишком добросовестен для того, чтобы этого не сделать. Значит, остаётся только один путь.