Машина, словно сама сознавая тяжесть своей ноши, медленно катила по знакомым улицам, ведущей к их дому. Каждый поворот, каждое дерево были до боли знакомы Вайрис. Вот старый корявый дуб, на нижние ветки которого она залезала в детстве, прячась от летнего зноя с книгой. Вот забор, который она в тринадцать лет, в порыве подросткового бунта, перекрасила в ярости ярко-розовой краской, купленной на сэкономленные карманные деньги. Вот клумба Мелиссы, тщательно укрытая на зиму лапником, где даже из-под укрытия проглядывали упрямые, пожухлые стебли рудбекий, цепляющиеся за последние воспоминания о лете.

Аррион заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно их собственное неровное дыхание. Они несколько секунд просто сидели, глядя на фасад дома, на тёплый свет, льющийся из окон. Из трубы поднимался ровный, жирный дымок — Мелисса топила камин, как всегда это делала в холодные осенние вечера. Воздух у порога был насыщен сладковатым запахом горящих вишнёвых поленьев и невероятно соблазнительным ароматом свежеиспеченного яблочного пирога с корицей.

— Готова? — тихо, почти шёпотом, спросил Аррион, не глядя на дочь, уставившись на светящиеся окна, за которыми теплилась их общая, хрупкая ложь.

— Нет, — так же тихо, на выдохе, ответила Вайрис, — Но другого выхода нет. Пошли.

Они вышли из машины, и хруст гравия под ногами прозвучал невыносимо громко в вечерней тишине. Дверь, как всегда, была не заперта — в их глуши это было безопасно.

— Я ту-ут! — раздался из гостиной голос Мелиссы, тёплый, певучий, полный настоящего, ничего не подозревающего счастья. — Как раз вовремя, пирог только из печи, остывает!

Они вошли в дом. Волна тепла и уюта обрушилась на них, обволакивая, как самое мягкое в мире одеяло. Пахло яблоками и корицей — запах её детства, запах безопасности. В гостиной, у пылающего камина, в большом, уютном кресле сидела Мелисса. На её коленях лежал комок тёплой, горчичного цвета шерсти, а в руках поблёскивали спицы. Она отложила вязание в сторону, улыбнулась им, и её милое, доброе лицо, с лучистыми морщинками у глаз, озарилось таким тёплым светом, что у Вайрис ёкнуло сердце от предстоящего предательства.

— Ну как дела? — спросила Мелисса, поднимаясь, чтобы обнять Вайрис. — Как ваш срочный пациент? Ничего страшного?

Вайрис позволила себя обнять, вжавшись лицом в мягкий домашний кардиган матери, вдохнув до боли знакомый, успокаивающий запах её духов — лаванды и ванили, смешавшийся с запахом шерсти и пирога.

— Всё… всё под контролем, мам, — выдохнула она, делая шаг назад и пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение. — Сложный случай, но стабилизировали.

Мелисса посмотрела на них обоих повнимательнее, и её улыбка немного потускнела. Материнская интуиция — самая точная в мире диагностическая система, и она улавливала малейшие фальшивые ноты.

— Что-то случилось? — спросила она, её взгляд перебегал с лица дочери на лицо мужа, выискивая зацепки. — Вы оба выглядите… не знаю даже. Уставшими что ли.

— Всё нормально, Мелисса, просто выдался тяжелый день, — Аррион кашлянул, отводя взгляд к камину, будто его страшно заинтересовало пламя. — Но сначала дай нам хоть глоток чаю, с твоим знаменитым пирогом, сил восстановить.

— Ну конечно, идите на кухню, садитесь, — засуетилась Мелисса, всё ещё настороженно поглядывая на них, но уже переключаясь в режим заботы. — Чайник только закипел.

Они прошли на кухню, где пахло ещё сильнее и вкуснее. На столе, под льняной салфеткой, уже стоял остывающий пирог. Мелисса заварила свежий чай с травами — мята, мелисса, немного чабреца — и разлила его по большим фарфоровым кружкам с синими цветочками. Они уселись за старый деревянный стол, за которым обедали много лет.

— Ну так что за пациент такой экстренный? — не унималась Мелисса, отламывая себе кусочек пирога. — Опять гномы с шахтными обвалами? Или феи с переломом крыльев?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответила Вайрис, делая вид, что очень увлечена своим куском пирога. Он таял во рту, но вкус почти не чувствовался — её нёбо онемело от лжи. — Редкая… эндемичная инфекция. Пришлось повозиться.

— Ой, не люблю я эти ваши редкие болезни, — поморщилась Мелисса. — Всё-таки обычные люди куда проще. Сломал ногу — гипс, простудился — чай с мёдом. А у вас там… — она махнула рукой, выражая своё вечное лёгкое неодобрение ко всему магическому, что окружало её семью.

Чтобы сменить тему, Вайрис поспешила спросить:

— Мам, а как твои розы? Укрыла уже окончательно? По прогнозу, говорят, на следующей неделе ночные заморозки будут.

— Ой, да уж конечно укрыла! — лицо Мелиссы просияло при вопросе о её любимицах. — Вчера весь день в саду пропахала. И «Леди Эмма Хэмилтон», и «Грэхам Томас» — все в домике. Утеплила как следует, моих красавиц жалко. Весной буйствовать будут, вот увидишь!

Она всегда говорила о розах, как о живых существах, и Вайрис ловила себя на мысли, что, возможно, никогда не увидит их весеннего цветения.

— А что вяжешь? — кивнула Вайрис на комочек шерсти, оставшийся в кресле.

— Носки, — оживилась Мелисса. — Тёплые, зимние. Из той самой шерсти, что мы в прошлом месяце у фермера покупали, помнишь? Уж очень она мягкая, прямо облачко. Как раз тебе закончила сегодня, сидела, торопилась. — Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на дочь. — Дорогая, у тебя точно всё в порядке?

— Всё нормально, Мелисса, — Аррион кашлянул, отводя взгляд. — Просто… у Вайрис срочная командировка. Внеплановая.

Вайрис почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заранее продумала легенду, но сейчас все слова казались фальшивыми и ненужными.

— Да, мам… это… — она сделала глоток чаю, чтобы выиграть секунду. — Международный медицинский конгресс. Очень важный. В Швейцарии. Внезапно освободилось место, и… меня пригласили. Как перспективного специалиста.

Она говорила быстро, слишком быстро, избегая смотреть матери в глаза, уставившись на синие цветочки на своей кружке.

— В Швейцарию? — удивление в голосе Мелиссы сменилось настороженностью. — Но это же на другом конце света! И так внезапно? И надолго? А клиника?

Пока дочь говорила, Аррион тихо добавил, обращаясь к жене, и его голос прозвучал удивительно спокойно, хотя Вайрис видела, как напряжены его пальцы, сжимающие ручку кружки:

— Я останусь в клинике. Помогу Элис со всеми делами. Завтра утром поеду, буду вести приёмы. Не переживай, справимся. А Вайрис должна использовать этот шанс. Это очень почётно для неё.

Мелисса смотрела то на него, то на дочь. В её глазах читалась явная неуверенность, внутренняя борьба. Она чувствовала, что ей что-то недоговаривают, что-то скрывают за этой ширмой из конгрессов и карьеры. Но она также видела то самое странное напряжение на их лицах, ту самую «похоронную» скорбь в глазах мужа, которую она заметила с порога. И она, всегда боявшаяся слишком сильно давить, всегда отступавшая перед их «особенностями», которые она не хотела знать слишком глубоко, на этот раз сдалась. Её плечи под тяжестью невысказанных вопросов слегка опустились. Она выбрала доверие. Или просто сделала вид.

— Ну… хорошо, — она вздохнула, сдаваясь. — Если это так важно для твоей карьеры… Ты собралась? Вещи? Деньги? Паспорт не забыла? Швейцария — это не к бабушке в деревню съездить.

— Да, мам, всё уже… в машине, в сумке, — соврала Вайрис, чувствуя, как горит её лицо. Вещи ей предстояло собрать в спешке, и это будут совсем не вещи для конгресса в Швейцарии, а походное снаряжение для путешествия на край света.

— И надолго? — снова спросила Мелисса, и в её голосе прозвучала лёгкая дрожь.

— Не знаю точно, — честно ответила Вайрис, потому что это была правда. — Возможно, несколько недель. Месяц. Может, больше. Там ещё стажировка после… возможна.

— Месяц… — Мелисса произнесла это слово так, будто это была вечность. Она вдруг встала, кряхтя, и вышла в гостиную. Вернулась с аккуратно свёрнутой парой готовых, идеально связанных толстых носков, — Тогда бери. Держи, чтобы ноги в тепле были. В Альпах-то, я слышала, уже холодно.

Она протянула Вайрис носки. Вайрис взяла их. Шерсть была невероятно мягкой и тёплой. Носки были связаны сложным аранским узором — труд любви, на который ушли многие часы. Она сжала их в руке, и комок подступил к горлу.

— Спасибо, мам, — прошептала она. — Очень красиво. И так тепло.

— Пустяки, — отмахнулась Мелисса, но было видно, что она рада. — Главное — чтобы моя девочка не мёрзла. Позвони, как прилетишь, сразу же! И… будь осторожна, ладно? Смотри там за собой.

— Обязательно, — прошептала Вайрис, вставая и позволяя матери обнять себя в последний раз. Она зажмурилась, впитывая это ощущение, этот запах, этот уют, чтобы унести их с собой как талисман.

Она вышла на крыльцо, за ней последовал Аррион. Холодный осенний воздух резко ударил в лицо после домашнего тепла, заставив вздрогнуть. Дверь закрылась, оставив их в звенящей тишине ночи.

Вайрис прислонилась лбом к холодному стеклу машины, сдерживая подступающие рыдания. Тёплые носки в её руке казались теперь самым дорогим и самым горьким подарком в её жизни.

— Я не могу, папа… Я не могу так с ней… это ужасно, это подло… — её голос сорвался на шёпот.

Аррион молча положил тяжёлую руку ей на спину, и в его молчании было больше понимания и общей боли, чем в любых словах.

— Драконий Кристалл, — тихо сказал он после паузы. —Возьми его с собой. В дорогу. И если Каэлену… если ему снова станет плохо в пути, если почувствуешь, что его силы на исходе — используй его. Не жалей. Его жизнь сейчас важнее.

Он говорил тихо, но чётко, отдавая приказ как стратег, отправляющий войско в бой. Вайрис кивнула снова, понимая тяжесть этого доверия и ответственности.

Через минуту она с силой вытерла глаза, сделала глубокий, прерывистый вдох и выпрямилась.

— Всё. Я готова. Твою машину, я оставлю в аэропорту, заберешь как нибудь. Я поехала.

Они обнялись крепко, по-настоящему, может быть, в последний раз. Его объятия были сильными, отеческими, пахнущими дымом и домашним уютом.

—Прости, — хрипло, так, чтобы она одна услышала, прошептал он ей на ухо. — Прости меня за всё.

Потом он отстранился и добавил уже тише, почти беззвучно, следя, чтобы из-за двери не услышали:

—Придётся лететь к острову на самолёте. Каэлен слишком слаб, сам не долетит.

Вайрис лишь кивнула, сжав в руке тёплые носки. Она села в машину, положила их на пассажирское сиденье, завела двигатель. Аррион постоял ещё мгновение, потом похлопал ладонью по крыше, давая знак, что можно ехать.

Она медленно тронулась с места, гравий снова зашуршал под колёсами. В зеркале заднего вида она видела, как отец стоит на крыльце, одинокая, высокая фигура в свете фонаря, и не оборачивается, чтобы посмотреть на освещённое окно кухни, где стояла её мать и смотрела ей вслед, держа в руках свою кружку с синими цветочками. Вайрис давила на газ, уезжая от света, от тепла, от запаха яблочного пирога, от своей старой жизни. Навсегда. Единственным утешением оставались тёплые шерстяные носки на соседнем сиденье.