Воздух на пляже был густым от страданий и тошнотворного сладковатого запаха. Вайрис опустила пробирку с пульсирующей черной каплей в боковой карман чемоданчика, ее пальцы автоматически застегнули клапан. Взгляд скользнул по берегу, усыпанному телами русалок. Элис, поборов первоначальный шок, уже работала – ее руки в перчатках осторожно наносили густую мазь «Лунный лишайник» на облезлые хвосты, ее лицо было бледным, но сосредоточенным.

— Элис, — голос Вайрис прозвучал хрипло, привлекая внимание ассистентки. — Я... Мне нужно отлучиться.

Элис подняла на нее удивленные, полные вопроса глаза.

— Куда? Здесь... здесь их так много! Я одна не справлюсь!

— Я знаю. — Вайрис провела рукой по лицу, чувствуя, как ее тянет куда-то вглубь леса, к той тропе, с которой они спустились. То самое мерцание за валуном... оно не давало покоя. — Там, наверху, я кое-что увидела. Возможно, связанное с этим. — Она мотнула головой в сторону пробирки. — Я должна проверить. Оставайся здесь. Делай, что можешь. Успокаивай их, обрабатывай раны. Я вернусь как можно скорее.

Она не стала ждать ответа. Что-то, глубокое и древнее, звало ее. Зов был почти физическим – тонкая, невидимая нить, натянутая где-то в груди и уходящая в чащу.

Она развернулась и пошла обратно по тропе, ведущей вверх от берега. Ее шаги были быстрыми и решительными. Она поднялась к тому самому месту, где тропа начинала виться среди сосен, и остановилась перед огромным, поросшим лишайником и мхом валуном. Именно за ним, с этой стороны, она заметила тот самый странный проблеск.

Сердце ее застучало чуть чаще. Она обошла камень, отодвигая колючие ветки низкорослого кустарника. И тут же ее взгляд упал на землю, в узкую щель между основанием валуна и корнями старой сосны.

Там лежало это. Оно было размером с ее ладонь. Идеальной, слегка изогнутой формы, с острыми, четкими краями. Но это была не просто чешуя. Это было произведение искусства, выточенное из самой ночи. Цвет – глубокий, бархатисто-черный, но не плоский, а переливчатый. Внутри, в самой его глубине, горели и переливались все оттенки фиолетового, индиго и серебра, словно кто-то заключил в него кусочек северного сияния или далекой туманности. Она мерцала тем самым загадочным, приглушенным светом, который она заметила издалека.

Вайрис медленно, почти благоговейно, присела на корточки. Она сняла перчатку и осторожно, кончиками пальцев, потянулась к ней. Воздух вокруг чешуйки слегка вибрировал, издавая едва слышный, высокий звенящий гул, похожий на отзвук хрустального колокольчика.

Ее пальцы коснулись поверхности.

Она ожидала тепла, энергии. Но вместо этого ее кожа ощутила леденящий холод. Не мертвый, а странный, живой холод – словно она прикоснулась не к предмету, а к самой пустоте, к абсолютному нулю, облаченному в невероятную красоту. От кончиков пальцев по руке побежали мурашки, и она инстинктивно чуть не отдёрнула ладонь. Но любопытство было сильнее.

Она подняла чешую. Она была невероятно легкой и в то же время невероятно плотной. На ощупь – абсолютно гладкой, отполированной до зеркального блеска, но при этом на ее поверхности чувствовалась сложная, едва уловимая пальцами гравировка – тончайшие спирали и завитки, словно карта неизвестных созвездий.

Она повертела ее на свету, и перламутровые переливы заиграли новыми красками. И тогда она поняла. Поняла по форме, по структуре, по той дикой, чужой, но до боли знакомой энергетике, что исходила от нее.

Это была чешуя дракона.

Но не ее отца. Не Арриона. Его чешуя была темно-синего цвета, простая и функциональная, пахнущая дымом и камнем. Эта… эта была иной. Чужой. Незнакомой. И от этого открытия по спине Вайрис пробежал ледяной холодок, смешанный с щемящим восторгом.

Она сжала находку в ладони, и ледяной холод вошел в ее плоть, смешавшись с внезапно участившимся пульсом. Она обернулась, бросив взгляд на пляж, где страдали русалки, а потом на эту невероятную, прекрасную и пугающую чешую в своей руке.

Все было связано. И разгадка была где-то здесь, в лесу. Она сунула чешую в карман плаща, чувствуя, как тот самый зов, то самое магнетическое притяжение, стало еще сильнее. Оно вело ее дальше, вглубь чащи.

— Иди, — прошептала она сама себе и пошла на поводу у неведомой силы, оставив шум прибоя и стоны русалок позади. Теперь ее путь лежал к источнику этой чешуи. К тому, кто ее потерял.

Сердце Вайрис бешено заколотилось, не в такт шагам. Она шла, почти не видя пути, сжимая в кармане плаща холодную, идеальную чешуйку. Мысли путались, натыкаясь на стену непонимания. Дракон. Здесь. Чужой. Эти слова гудели в висках навязчивым, невозможным мотивом. Вся ее жизнь, вся ее тщательно выстроенная реальность трещала по швам. Она знала только одного дракона – своего отца, Арриона. Его форму, его запах, его энергетический отпечаток. Это было основой ее мира. А это… это было чем-то из легенд, из тех самых запретных сказок, что отец рассказывал шепотом, с оглядкой.

Ее ноги сами несли ее вперед, ведомые зовом, похожим на ее собственный, но иным – чужим, диким, пронизанным болью. Она шла, цепляясь взглядом за землю, и нашла еще две чешуйки. Они лежали на опавшей хвое, как черные слезы, выплавленные из ночного неба и звездной пыли. Каждая была больше ее ладони, с острыми, идеальными краями и тем самым зловеще-прекрасным перламутровым переливом, что она заметила издалека. Она подбирала их, и они жгли пальцы даже сквозь ткань перчаток – не жаром, а леденящим холодом чужой, угасающей силы.

И вот лес расступился.

Поляна. Широкая, залитая бледным осенним солнцем. И на ней…

Вайрис замерла на опушке. Дыхание перехватило. Все внутри оборвалось и застыло.

Он лежал в центре поляны, свернувшись кольцом, словно пытаясь сохранить последнее тепло. И он был огромен. Больше Арриона в его истинной форме. Словно гора из обсидиана и теней, поглощающая свет. Его чешуя была не просто черной. Она была бездонной – глубокой, как космос, и в то же время мерцающей изнутри сокровенным, фиолетово-серебристым сиянием, как крыло ночной бабочки, увеличенное до невообразимых масштабов. Каждая пластина была произведением искусства – резной, идеально подогнанной, покрытой сложным, гипнотическим узором, который словно двигался, если смотреть на него подолгу.

Крылья, сложенные за спиной, напоминали не перепонки, а сплетение жидкого дымчатого топаза и черного бархата, прошитого прожилками чистого серебра. Длинная, изящная шея была изогнута, голова покоилась на передних лапах – мощных, с когтями, способными распороть скалу, но сейчас безвольно расслабленных. Рога – не грубые шипы, как у Арриона, а изящные, крученые спицы из черного хрусталя, уходящие в небо. От него исходило слабое, едва уловимое свечение – аура такой древней и могучей магии, что у Вайрис закружилась голова. Это была красота апокалипсиса, тихого и величественного угасания.

Она стояла, не в силах пошевелиться, охваченная шоком такого масштаба, что мыслей не было. Было только чистое, животное восприятие. Восторг. Ужас. Благоговение. Одиночество, которое внезапно смягчилось, потому что она была не одна. Страх, потому что он был неизвестностью. Она впитывала его вид, каждую деталь, каждую игру света на его чешуе, как утопающий – глоток воздуха. Она впервые в жизни видела другое существо, подобное себе в самой сути, и это переворачивало все с ног на голову.

Но затем ее взгляд, привыкший отмечать детали, скользнул дальше. И восторг сменился леденящим ужасом.

Там, у основания могучего хвоста, на боку, на великолепных крыльях – были проплешины. Участки, где та самая, божественная чешуя отсутствовала, обнажая темную, воспаленную кожу, покрытую теми же язвами, что и у русалок. От него исходил тот же самый сладковато-гнилостный запах тлена, смешанный с озоном и пеплом. И тот же самый, едва уловимый, но всепроникающий вибрационный поток пустоты, что шел от черных пятен в воде. Он был болен. Той же страшной, неизвестной болезнью. Она пожирала его изнутри, эту гору плоти и магии, и он был так же беспомощен перед ней, как хрупкие русалки на берегу.

Жалость, острая и всепоглощающая, пронзила ее сильнее страха. Без раздумий, движимая чистейшим врачебным инстинктом, она сделала шаг вперед. Потом другой. Она приблизилась к нему, к этому колоссу, этому божеству, умирающему в одиночестве в лесу. Ее тень упала на его морду.

Она медленно, боясь спугнуть, протянула руку. Ей страшно хотелось прикоснуться. Убедиться, что это не мираж. Проверить температуру кожи, пульсацию энергии. Может, ей все кажется? Может, это просто иллюзия, порожденная стрессом?

Ее пальцы в перчатке дрогнули в сантиметре от его морды, рядом с ноздрей, из которой вырывалось слабое облачко пара.

И в этот миг он открыл глаза.

Они были цвета жидкого серебра и расплавленного аметиста. Без зрачков, цельные, сияющие изнутри собственным, призрачным светом. И в них не было ни ярости, ни угрозы. Только бесконечная, вселенская усталость, глубокая, пронизывающая до костей боль и… изумление. Изумление, зеркально отражающее ее собственное.

Он смотрел на нее. Смотрел несколько секунд, не двигаясь. Казалось, он тоже не понимал, что видит. Другого дракона? Здесь? В этой форме? Затем, медленно, словно с огромным усилием, он закрыл глаза снова. Словно решив, что это галлюцинация, порождение боли и болезни.

И тут же, через мгновение, его тело вздрогнуло всем своим огромным массивом. Инстинкт, древний и дикий, сработал сквозь пелену болезни. Чужой! Опасность! Он резко, судорожно рванулся с земли, пытаясь отпрянуть, подняться, взлететь. Исполинские крылья с грохотом распахнулись, брызнув в стороны сгустками темной энергии и чешуек. Ветер, поднятый ими, был подобен урагану.

Вайрис отшатнулась. Ветер ударил ее в лицо, сорвал капюшон, растрепал волосы, заставил закрыть глаза. Она услышала его – не рев, а низкий, гортанный, полный боли и ярости стон, похожий на скрежет ломающегося металла.

Он сделал один неловкий, спотыкающийся шаг назад, могучие лапы подкосились. Он не справился с весом своего тела, ослабленного болезнью. Его занесло. Он с грохотом, который отозвался эхом во всем лесу, ударился боком о огромную, старую сосну на краю поляны. Дерево треснуло с оглушительным хрустом. И тогда он рухнул на землю. Голова его с глухим стуком ударилась о корни, серебристые глаза снова на миг блеснули и потухли. Все тело вздрогнуло в последней судороге и замерло. Над поляной вновь воцарилась тишина, теперь звенящая от только что произошедшего насилия и неподвижности гигантского тела.

Вайрис стояла, прижав руку ко рту, все еще ощущая на лице ветер от его крыльев, в ушах стоял грохот его падения. Шок сменился леденящим ужасом и острой, режущей болью в груди. Она не хотела этого. Она не хотела его пугать. Она хотела помочь.

И теперь он лежал перед ней, возможно, добитый этим падением, неподвижный, бездыханный. И виной тому была она. Ее неосторожное, глупое любопытство.

«Нет… – прошептала она, и голос ее сорвался. – Нет, прости…»

Она бросилась к нему, забыв обо всем – об осторожности, о страхе, о русалках на берегу. Теперь здесь, на этой поляне, лежал ее самый главный и самый неожиданный пациент.