Лагода ощупывал каждого входящего в клеть, невзирая на лица. А вот Жору Стукина не проверял. Улыбнется он табакотрусу доверительно, одними глазами, как бы говоря:　

«Неужто мне не верите?» — и шагает себе дальше. Уже целых полгода так и шло. Жору не контролировали. В душе Лагода ругал себя за это, но обидеть парня подозрением не мог. Нравился он ему.　

Знакомство их началось случайно. Однажды сидел табакотрус, или, как его официально называют, рабочий поверхности первого разряда, в углу нарядной и ожидал спуска в шахту. Вдруг подошел парень — высокий, улыбчивый.　

— Ивану Кирилловичу привет! — сказал он бойко и присел на корточки перед стариком.　

— Здравствуй, — ответил Лагода, поднимая белесые брови. — Что-то не помню я тебя.　

— Меня перевели к вам с другой выработки, — коротко объяснил Жора. — Хочу прочесть вам стихи Николая Анциферова. Про вас, Иван Кириллович.　

— Про меня? — удивился Лагода.　

Жора достал из кармана спецовки маленькую книжечку в черном переплете, нашел нужную страницу и начал:　

Глаза старика повеселели, он рассмеялся:　

— Вот уж не думал, что про нас напишут.　

С этого дня и началась дружба Жоры с Лагодой. Встречаясь, они подолгу беседовали. Жора узнал, что табакотрус жил один, жена его давно умерла, а дочь, военный хирург, погибла на фронте в 1944 году. Осталась внучка Иринка. Но и она была далеко. Так далеко, что и представить трудно: где-то на острове, зажатом громадными льдинами. Он хотел, чтобы внучка стала горным инженером, но из этого ничего не вышло. Иринка настояла на своем, уехала в Москву, в институт с мудреным названием, окончила его и вот уже третий год работает на дальнем Севере.　

Жора подшучивал над стариком. Всякий раз, когда он шел к нему, говорил ребятам: «Сейчас буду заводить деда…»　

Он садился перед Лагодой, касаясь его колен, и в который уже раз начинал разговор о Крайнем Севере и, конечно, об Иринке.　

— Погода сегодня ревматическая: слякоть, грязь, брр… — говорил Жора. — А по телевизору передавали, что будет солнечно и тепло. Фокусники. Все у них навыворот. Ведь это же безобразие! Взять, к примеру, на Севере, метеорологи дали хорошую погоду, самолеты и поднялись в воздух. И вдруг ошибка в погоде, что тогда? Гибель людей и техники.

— Не может того быть! — запальчиво возражал Лагода. — Там люди свое дело понимают не хуже нашего…　

— И ошибок у них не бывает?　

Лагода некоторое время недовольно молчал.　

— Моя Иринка в минувшем году писала, что один у них погоду сообчил неверно, так было делов…　

— Во-во! Кто не работает — тот не ошибается.　

И как-то само собой получилось, что незнакомая девушка стала волновать Жору, и он, взяв адрес у табакотруса, написал ей письмо. К своему удивлению, получил ответ. Затем последовали новые письма…　

Жора чувствовал, что, смеясь над Лагодой, поступает недостойно. Чувствовал, но отказаться не мог: все-таки у него была известность заводилы и остряка, пусть даже не совсем похвальная, но известность. И он продолжал «заводить» Лагоду, хотя порой хотелось попросить у него прощения.　

Однако табакотрус никакого подвоха не подозревал и втайне надеялся, что скоро приедет Иринка и будет свадьба. Он даже и мысли не допускал, что Жора Стукин может обманывать. Веселый и честный парень, разве был он способен на что-либо плохое? А уж о том, что Жора может пронести в шахту табак и спички, и речи быть не могло.　

Шахта сверхкатегорная по газу, взрывоопасна и угольная пыль. Только сумасшедший либо тот, кому жить надоело, мог закурить в забое. Это понимали шахтеры, и уже давно не было случая, чтобы кто-нибудь попался с папиросами. Но на всякий случай табакотрус Лагода перед каждой сменой нес свою вахту.　

И вот однажды при спуске в шахту что-то фальшивое заметил он в улыбке своего любимца. Руки табакотруса потянулись к парню, чтобы проверить у него карманы. И если бы Георгий ускорил шаг, попытался уйти, свое намерение Лагода непременно выполнил бы. Но парень, будто прочел мысли старика, приостановился и подразнил его веселым взглядом: «Можешь проверять!» Лагода махнул рукой: иди!　

Смена уехала в шахту, а тревога не утихала: не обманывает ли его Жора? Лагода пришел в нарядную, сел в своем любимом уголке, задумался. Мимо проходили шахтеры, слышались смех и говор. Но Лагода сидел неподвижно и думал. Вдруг он поднялся и, шаркая подошвами ног, направился к дежурному по шахте.　

За столом, заставленным телефонами, сидел Печерица — помощник главного инженера, — что-то писал.　

— Тебе чего, Иван Кириллович? — спросил он.　

— Позвонить хочу.　

Печерица молча подвинул Лагоде телефон. Табакотрус снял трубку и, плотно прижимая ее к уху, сказал телефонистке:　

— Барышня, мне…　

В трубке шумело и щелкало. Никто не отвечал. Лагода дул в трубку, все время повторяя: «Алло! Алло!» Однако дозвониться не мог.　

— Тебе кого? — оторвался от бумаг Печерица.　

— Соломенцева, горного мастера.　

— Зачем?　

— Надо.　

Печерица сам принялся разыскивать горного мастера. Наконец его пригласили к телефону.　

— Такое дело, — сказал Лагода в трубку. — На приемной площадке работает Жора Стукин. Знаете? Вот и хорошо. Так вот, сдается мне, что у него с собой курево. Проследи, Федор Васильевич.　

Лагода положил трубку и хотел уйти, но дежурный остановил его:　

— Как же так, Иван Кириллович? Ты пропустил рабочего в шахту с папиросами?　

— Кажется, пропустил…　

— Стар ты стал, Иван Кириллович, и ошибки допускаешь.　

Лагода молча выслушал замечание и ушел. На душе у него было скверно. «Куда теперь? — спросил он сам себя. — Домой, куда же еще?» Шел он долго, останавливался. В груди давило, ослабли ноги. Кое-как добрался до калитки, поднялся на крыльцо, трясущимися руками открыл дверь и зашел в комнату.　

На следующий день на шахте он не появился. Это было непонятно — вот уже много лет старик не пропускал ни одного наряда, а тут — не пришел. На квартиру к нему послали рассыльную, чтобы выяснить, в чем дело.　

Лагода лежал на спине и, тяжело дыша, глядел в потолок. Рассыльная испугалась:　

— Может, врача вызвать?　

— Не надо, — переводя дыхание, ответил Лагода.　

Он все время думал о Георгии Стукине, но, опасаясь неприятных известий, не спрашивал о нем. Будто угадав его мысли, рассыльная сообщила новость:　

— Жору-то под арест взяли.　

— Под арест?! — ахнул Лагода и схватился за сердце.　

— Вам плохо? Я сбегаю за врачом.　

— Не надо. Напиши лучше внучке, что я захворал…　

Пока шло следствие, к Лагоде приехала внучка. То-то было радости у старого табакотруса. И болезнь, цепко взявшая его в свои лапы, отступила. К ним домой приходил следователь и допросил Лагоду. Табакотрус заявил, что Соломенцеву позвонил на всякий случай, с целью контроля.　

— Но почему именно Жора Стукин вызвал у вас подозрение? — допытывался следователь.　

— Наитие у меня такое появилось, — отвечал старик.　

Большего следователь от него добиться не мог. Внучке Лагода тоже не рассказывал никаких подробностей о Жоре и настойчиво советовал ей забыть непутевого человека.　

— Я пойду к следователю и попрошу, чтобы он дал мне свидание с Жорой, — решительно сказала она.　

— Стукин обманщик, и ходить к нему нечего, — возражал дед.　

Но Ирину трудно было переубедить. Если она сумела настоять на своем и уехала чуть ли не на Северный полюс, то тут все было куда проще. И, поняв это, Лагода не стал удерживать внучку: «Что ж, пусть убедится, каков он есть».　

Следователь разрешил свидание, но Жора, узнав, что ему предстоит встреча с Ириной, отказался выйти из камеры. Ему было стыдно, но он ни единым словом не обмолвился о причинах своего решения, и Ирина вернулась ни с чем. Ничего не оставалось, как ждать суда.　

Ирина хотела, пусть даже на скамье подсудимых, увидеть Стукина, чтобы понять, что он за человек. По письмам она составила о нем мнение как о веселом, остроумном парне. Он метко подшучивал над собой и своими друзьями, вспоминал смешные истории, цитировал интересные стихи, рассказывал о своих планах поступить в институт. Она ждала его писем и верила, что встреча у них будет необычная — нечто вроде веселого праздника.　

И вот ничего этого нет.　

Ирина с утра до вечера сидела дома, читала книги. Лагода сокрушенно покачивал головой, но снова затевать с внучкой разговор о Стукине не решался.　

Наконец почтальон принес повестку. Лагоду приглашали в суд как свидетеля. Повестку получила Ирина в то время, когда дедушка был на работе, и теперь уже скрыть от нее день слушания дела было невозможно.　

…Ирина сидела в последнем ряду, и ей хотелось плакать: там, перед сценой, был совсем незнакомый ей человек — жалкий и растерянный.　

— Разве вы не знали, что в шахте нельзя курить? — строго спросил прокурор.　

— Не совсем… — отвечал Жора. — То есть знал, но не думал как-то…　

— Вы могли взорвать шахту и погубить работавших в ней людей!　

— Я тоже был в шахте.　

— Значит, тем более вам было понятно, что нельзя нарушать правила безопасности.　

Жора вскинул голову и в сердцах сказал:　

— Табакотрус этот, Лагода, попутал! Подтрунивал я над стариком, шутил.　

— Непонятно.　

— А, ладно, — взмахнул Георгий рукой, — дело прошлое. Познакомил меня Лагода с внучкой, вернее, адрес ее дал. Ну, я переписывался с нею, а Лагода вообразил, что я уже чуть ли не зять. Оттого, видать, и не проверял меня перед спуском в шахту. Одним словом, медвежью услугу мне оказал…　

Он говорил что-то еще, но Ирина больше не слушала. Она порывисто встала и быстро пошла к выходу. «Оказывается, дедушка прав: шутник-то и вправду — негодяй», — подумала она.　

Не раздеваясь, Ирина села на диван, крепко обхватила руками колени. Ей хотелось вспомнить что-нибудь хорошее, но в голове на разные лады вертелось одно и то же: он смеялся над нею в своих письмах, врал и выдумывал все. А зачем? Ведь она ничего плохого ему не сделала.

В комнате стало темно. Свет с улицы лежал на стене. Девушка смотрела на слабые блики и мало-помалу успокаивалась.　

В прихожей послышались шаги.　

— Дверь не заперта и никого нет? — спросил Лагода.　

— Я дома, дедушка, — отозвалась Ирина.　

— А чего в темноте сидишь?　

— Да так…　

Лагода медленно раздевался, а ей не терпелось узнать, что там, в суде. Наконец старик зашел в комнату и, не зажигая света, присел рядом с внучкой.　

— Сколько же ему дали? — спросила Ирина.　

— Два года. Да, кажется, много…　

— Неужели ты жалеешь его, дедушка?　

— В последнем слове не удержался, слезой его прошибло. Раскаиваюсь, говорит, во всем. Прощения у меня просил. А мне тоже на пользу урок.　

Ирина молчала.