В обычное время — одиннадцать часов вечера — Люба Сенина с работы домой не вернулась. Родители искали ее всю ночь, но не нашли. А утром девушку обнаружил в своем огороде пенсионер Денисенко. Она лежала у забора мертвая, широко раскинув руки. Вскрытие показало, что девушка была задушена. Такого зверского преступления, пожалуй, еще не было в городе, и поэтому понятно, насколько остро встал вопрос о поимке преступника.　

В помощь опытному следователю была выделена оперативная группа милиции. Тщательный осмотр места происшествия никаких результатов не дал. Допросили свидетелей, которые знали Любу, и с их помощью проследили буквально каждый ее шаг в тот день.　

Она работала библиотекарем в вечерней школе. До конца занятий была весела и жизнерадостна, и ничто не говорило о том, что ее тревожили какие-либо переживания. Но с тех пор, как в половине одиннадцатого Люба села в автобус и поехала домой, о ней ничего не удалось узнать.　

Все с нетерпением ждали сообщений из прокуратуры. И мы, члены областного суда, наверное, больше других: кому-то из нас доведется судить опаснейшего преступника. Но прошло больше трех месяцев, прежде чем стало известно, что преступник обнаружен, сознался и дал подробные показания. Вскоре это дело поступило в суд, и рассматривать его поручили мне.　

Как иногда заглядываешь в конец книги, чтобы узнать, чем все кончилось, так и я сначала открыл обвинительное заключение. Прежде всего хотелось знать, кто он. «Никитенко Алексей Петрович, 1944 года рождения, украинец, не судим, работал слесарем на шахте», — прочел я. Почему же этот еще совсем молодой человек стал убийцей?　

Вопреки ожиданиям, дело оказалось несложным. В основе его были показания обвиняемого. Вначале Никитенко допросили как подозреваемого, и он заявил, что преступление — дело его рук, но отказался уточнить подробности. На последующих допросах рассказал, что 14 ноября пошел в спортивный магазин, где купил втулку для заднего колеса велосипеда, затем немного погулял по городу. По пути ему попался гастроном. Двое мужчин пригласили его быть «третьим», он внес рубль, и они втроем выпили пол-литра водки.　

— Мы почти не закусывали, и я опьянел, — показывал обвиняемый. — Когда мои компаньоны ушли, я взял еще бутылку красного вина. Мне захотелось приключений, и я направился в сторону вокзала. В районе аптеки я зашел в какой-то двор и там выпил вино прямо из горлышка. Бутылку выбросил под кирпичный забор.　

Далее Никитенко показал, что впереди себя увидел девушку, догнал ее и пытался удержать за руку. Но девушка вырвалась и побежала. Место было пустынное, на берегу пруда, и ничто не мешало преследовать незнакомку. Девушка свернула на тропинку вправо, потом забежала в огород позади какого-то дома. Тут он настиг ее, она стала кричать. Тогда он схватил девушку за горло и стал душить…　

Каждый следователь стремится закрепить признание обвиняемого, найти факты, которые бесспорно бы убеждали, что он говорит правду. И по этому делу следователь пытался сделать то же. Он изъял на квартире Никитенко велосипедную втулку, проверил, продавались ли в спортивном магазине, на который указывал обвиняемый, такие же. Оказалось, что продавались. Установить, с кем выпивал в гастрономе Никитенко, не удалось. Сам он не мог сказать ничего определенного о приметах этих людей: «В плащах были, то ли в серых, то ли в коричневых, а другого ничего не припомню».　

Обвиняемого вывезли на место совершения преступления, где он показал и рассказал, как встретил потерпевшую и затем убил ее. Выезд был снят на кинопленку. Кроме того, показания обвиняемого записали на магнитофонную ленту.　

В таком виде дело поступило в суд. Вряд ли можно было считать, что оно безупречно с точки зрения доказательств, хотя обвиняемый и не скрывает своей вины. А если предположить, что он станет все отрицать, какие тогда доказательства останутся? Почти никаких. Но, может быть, согласиться с известным изречением, которое сформулировано еще древними: «Признание — царица доказательств…»　

* * *

Не успел я произнести фамилию подсудимого, как он с готовностью вскочил с места, бойко назвал свое имя, отчество, год рождения. Но вдруг замолчал и не мигая посмотрел мне в глаза насмешливо, с озорным огоньком. «Ну и тип, — подумал я. — Совершить такое преступление и вести себя как ни в чем не бывало!..» Подсудимый, видимо, уловил мое недовольство и отвел глаза.　

Выяснилось, что Алексей Никитенко рос без отца, погибшего в сорок четвертом. Окончив восемь классов, поступил в профессионально-техническое училище. На шахте, куда его направили, стал квалифицированным слесарем шестого разряда. Судя по характеристике, неплохо работал.　

А вот поведение у него было далеко не примерным. Кроме убийства, он обвинялся еще и в хулиганстве. На танцах в клубе Никитенко поссорился с одним парнем из-за девушки и избил его.　

— Вы признаете себя виновным?　

— Да. Полностью, — все так же бойко ответил подсудимый.　

В уголках его губ я уловил нечто вроде усмешки.　

— Мерзавец, — произнес кто-то громким шепотом.　

Никитенко глянул в зал, и лицо его нахмурилось. Но это длилось несколько секунд.　

— Можно продолжать? — спросил он.　

— Да, — разрешил я. — И, пожалуйста, поподробнее.　

Показания он давал быстро, забегая вперед и путаясь. Мне приходилось просить, чтобы не спешил, поскольку секретарь не успевала записывать. Никитенко умолкал и только что сказанное повторял иначе. Я опять останавливал его, уточняя, что же правильно: первое показание или последующее. Он извинялся за неточность, говоря, что самые верные его показания — на следствии, и просил напомнить ему их.　

— Я был пьян в тот вечер, и все у меня, как во сне, — оправдывался он.　

Но чем дальше рассказывал Никитенко, тем больше сомнений появлялось у меня. Уж очень словоохотливо и легко говорил подсудимый о преступлении. Обычно преступники, даже признаваясь, не хотят говорить о подробностях, увиливают от прямых и точных ответов. Этот же торопится обо всем рассказать…　

Во время перерыва прокурор довольно потирал руки:　

— Дело идет как по маслу!　

— Не совсем, — возразил народный заседатель. — Путает много. Место, где все случилось, помнит плохо.　

— Но ведь на следствии он все показал, — не соглашался прокурор. — У нас есть об этом фильм. Я предлагаю его посмотреть.　

В зале установили аппарат, завесили окна, и фильм начался. Никитенко с удовольствием объявил:　

— Вот это — я.　

Он широко шагал впереди, рядом со следователями, а дальше растянулись цепочкой понятые и конвой. На переезде он остановился и показал рукой в землю.　

— Здесь я ее встретил, — прокомментировал подсудимый фильм.　

— Но вы нам только что говорили, что встретили девушку за переездом? — спросил я.　

— Значит, перепутал, — ответил Никитенко. — Я ее встретил на переезде, как показано в фильме.　

Подойдя к первым домам, подсудимый остановился, куда-то показал рукой, затем двинулся дальше, вернулся назад и опять показал рукой, но уже более определенно— на изгородь, за которой был обнаружен труп потерпевшей. В огороде Никитенко лег на спину, показывая, где оставил убитую, но затем поднялся, прошел метра три и снова лег.　

Все свои действия подсудимый тут же прокомментировал:　

— В тот вечер была грязь, темно, а меня снимали зимой, по снегу, и мне было трудно узнать место. Поэтому я ходил взад-вперед, не смог сразу все точно показать, но потом разобрался…　

С этими доводами трудно было не согласиться. И выходило, что Никитенко виновен в тягчайшем преступлении, за которое иное наказание, чем смертная казнь, просто не мыслилось… Неужели этого не понимает подсудимый? Видимо, понимает и надеется, что чистосердечное раскаяние облегчит его участь.　

Придя на другой день в суд, я открыл сейф, чтобы взять дело. Сверху лежало вещественное доказательство — велосипедная втулка. Я решил осмотреть ее еще раз и развернул газету. Это был «Советский спорт» за 20 августа. Но преступление совершено 14 ноября. И в этот день, по показаниям подсудимого, он купил втулку. А газету? Взял из дому старую? Возможно. А если нет и покупка сделана 20 августа? Тогда показания подсудимого — вымысел.　

Прошедшая ночь не изменила Никитенко. Он был по-прежнему бодр, с готовностью отвечал на вопросы.　

— Какие газеты вы выписываете?　

— «Советский спорт» и местную.　

— Вы собираете, храните их?　

— Нет.　

— Тогда объясните, почему втулка, купленная 14 ноября, оказалась завернутой в «Советский спорт» за 20 августа?　

Он протянул руку к измятой газете, осмотрел ее и с деланным безразличием произнес:　

— Случайно завалялась в доме. Разве не бывает?..　

Никитенко отвечал уверенно и логично. Он припомнил, что некоторые газеты сохранял, особенно, если в них были таблицы футбольного турнира. Прокурор взял газету и осмотрел ее.　

— Как видите, товарищи судьи, все очень просто: в этой газете есть таблица.　

«В том-то и дело, что все слишком просто», — подумал я и вспомнил вчерашний фильм, то, как неуверенно показывал Никитенко место происшествия, как потом он объяснял свою неуверенность, дескать, выпал снег и местность изменилась… А если выехать туда сейчас? Условия почти одинаковые: тогда была осень, сейчас — весна. Пусть все заново покажет. Я посоветовался с заседателями — они не возражали.　

Прокурор повел плечами, как бы говоря: зачем это нужно?　

— Я, собственно говоря, не думал об этом, — сказал он. — Вчера вы видели фильм, подсудимый нам обо всем подробно рассказал… Но если суд считает нужным выехать, я не возражаю.　

Адвокат и подсудимый тоже не возражали. Лишь отец потерпевшей в сердцах сказал:　

— Возни много. И так все ясно…　

Выехали во второй половине дня — ждали автобус. Подсудимого доставили конвойной машиной. Остановились у переезда. Никитенко, выйдя из машины, дружелюбно прищурился на конвоиров, молодых еще, безусых солдат, глянул на синее весеннее небо и, прикрыв веками глаза, протяжно произнес:　

— Хорошо-то как…　

— Где вы, подсудимый, встретили девушку? — спросил я.　

— Тут, — и он ткнул пальцем в направлении будки на переезде.　

— А точнее?　

— Я уже говорил на суде.　

— С какой стороны от переезда? — задал вопрос прокурор.　

— Я тогда был пьян и все смутно помню. Но где-то тут встретил…　

Никитенко нервничал — впервые за все время. Значит, в нем идет какая-то борьба, чем-то он обеспокоен. Чем же? Но раздумывать было некогда: вокруг собиралась толпа. Подсудимый пошел между обочиной дороги и берегом пруда, показывая путь, по которому гнался за потерпевшей.　

Ко мне подошла народный заседатель и, показывая на влажную землю, спросила:　

— Как вы думаете, почему девушка бежала здесь, по грязи? Ведь она могла свернуть на асфальт. Там у нее было больше шансов уйти.　

Спроси мы об этом у Никитенко, тот наверняка нашел бы подходящий ответ: мол, растерялась или что-то в этом роде.　

Я ничего не ответил заседателю, и она продолжала рассуждать:　

— И еще. Он говорит, что девушка повернула вправо, на пустырь. Видите, он ведет туда. Но почему? Ведь самое простое было бы бежать прямо к остановке автобуса, которая совсем рядом. Там вечером горит свет, и люди, наверное, были… Странно все это.　

Никитенко тем временем приблизился к забору из штакетника.　

— Как вы проникли в огород? — спросил я подсудимого.　

— Очень просто: перемахнул через ограду, — и он взялся руками за штакетник.　

— А девушка?　

— По-моему, через калитку.　

Я помнил схему, находящуюся в деле. В заборе есть калитка. Но сейчас я ее не видел. Где же она?　

Подсудимый оглядывался из стороны в сторону, он тоже не знал, где калитка. Выручил хозяин огорода Денисенко, пожилой мужчина со стриженой седой головой.　

— Да вот же она, — сказал он.　

Калитка была из того же штакетника, что и вся ограда, и ничем не выделялась.　

— Наверное, тогда она была открыта? — спросил прокурор у подсудимого.　

— Кажется, да.　

— Тогда почему же вы не вошли в калитку, а прыгали через забор? — задал вопрос адвокат.　

Я посмотрел на Никитенко. Он морщил лоб, придумывая подходящий ответ.　

— Сгоряча прыгнул.　

— Покажите все-таки, как вы попали в огород.　

Штакетник был в рост человека. Никитенко схватился за верхнюю поперечную планку, оттолкнулся от земли и довольно ловко перемахнул через ограду.　

— А теперь расскажите, что было дальше, — предложил подсудимому, когда все участники процесса зашли в огород.　

— Здесь я догнал потерпевшую, — он показал на прошлогоднюю грядку капусты. — И тут же ее свалил…　

— Не ври! — крикнул Денисенко. — Она была возле колодки!..　

— Нельзя так, — остановил я Денисенко. — Вы мешаете нам.　

— Пусть не врет, — с ненавистью сказал Денисенко и неохотно отошел в глубь огорода.　

— Так где же это все-таки случилось?　

— У колонки. Я опять забыл…　

В протоколе осмотра места происшествия были отмечены следы волочения убитой, от ограды к колонке. Но подсудимый ничего об этом не сказал. Не спрашивал его об этом и прокурор — или забыл, или считал это обстоятельство несущественным. Зато адвокат не забыл.　

— Вы перетаскивали потерпевшую с одного места на другое?　

— Нет.　

— Но в протоколе…　

— А-а-а, — спохватился Никитенко, — конечно, перетаскивал. Надо же так забыть! Перетаскивал.　

— Зачем?　

— Чтобы подальше от дороги.　

«Врет он, все врет», — думал я. Надо было задать такой вопрос, чтобы поставить подсудимого в тупик. И такой вопрос задал судебно-медицинский эксперт.　

— Как вы задушили свою жертву? — спросил он.　

— Очень просто — взял за горло и задушил.　

— Покажите, как вы это сделали.　

Никитенко стал на колени и, вытянув руки, растопырил пальцы.　

— В каком месте вы давили шею потерпевшей? — уточнял эксперт.　

— Ну, известно где: ниже подбородка.　

— Дальше что?　

— Я уже говорил: сдавил за горло, аж хрустнуло что-то…　

— Вы ничего не забыли, подсудимый? — спросил эксперт.　

— Нет.　

— Но вы совсем запутались, — с расстановкой произнес эксперт. — Да будет вам известно, что Люба Сенина была задушена сзади, слышите, сзади, а не спереди.　

Никитенко, продолжая стоять на коленях, поднял лицо и сдавленным голосом произнес　

— Теперь я вижу, что запутался…　

— Как это следует понимать? — строго спросил прокурор.　

— Я не знаю никакой Любы Сениной и никогда ее не убивал.　

— Зачем же вы нам голову морочили? — вмешался адвокат.　

— Так…　

— Заседание переносится в суд, — распорядился я, чтобы унять разгоравшиеся страсти.　

Всем участникам процесса не терпелось узнать, как Никитенко будет объяснять причину изменения своих показаний. И поэтому я, несмотря на конец рабочего дня, сразу же по возвращении в суд продолжил заседание.

— Конечно, я поступил глупо… — говорил Никитенко, глядя виноватыми глазами. — Из книг я знал, что только тот, кто совершит преступление, может быть осужден. А если ничего не совершал, то нечего бояться — суд разберется, и невиновного оправдают… В тот день, когда была обнаружена убитая, я случайно шел мимо, видел большую толпу около забора. Какая-то женщина рассказывала о том, что случилось.　

Примерно месяца через два я подрался, и меня посадили в КПЗ. В камере нас было двое. Мой напарник завел разговор об этом деле. Я сказал, что оно мне известно. Он удивился и стал расспрашивать о подробностях. Я сделал вид, будто знаю многое, но рассказывать не хочу. У меня возникла мысль, — продолжал Никитенко после паузы, — дать понять соседу, что это сделал я, хотелось выглядеть в его глазах не просто хулиганом, а «бывалым» человеком. «Кроме меня, никто не может знать, как погибла девушка», — сказал я. Этого было достаточно, чтобы меня вызвал на беседу капитан милиции.　

Три дня я «водил его за нос», потом сдался: «Моих, говорю, рук дело…» После этого колесо завертелось…　

— Вы же здесь, в суде, сами видели, — продолжал Никитенко, — что втулка завернута в августовскую газету, а убийство совершено в ноябре.　

— Но втулка могла быть завернута в старую газету!　

— Спросите моего брата, граждане судьи, когда я покупал втулку. Он в армии и договориться с ним я не мог…　

Я мысленно ужаснулся: если бы не выезд на место происшествия, судебной ошибки не миновать. Однако подсудимый «успокоил» меня:　

— Я хотел послушать речи прокурора и адвоката, — сказал он, — а в последнем слове рассказал бы все начистоту…　

Признание подсудимого… Не оно ли завело все дело в тупик? Большое значение мы придаем этой «царице доказательств». Бесспорно, не всегда удается с помощью одних улик точно выяснить, кем и как было совершено преступление. Но вот подозреваемый рассказал все честно, ничего не утаивая. И у следователя никаких сомнений? Кажется, ему остается лишь предъявить обвинение, и делу конец. Увы, это не так! Это не конец, а начало следствия. Слова признания должны опираться на улики, на бесспорные доказательства, как кирпичи, из которых сложен дом, опираются на фундамент. Только в этом случае можно строить здание обвинения, которое уже ничто не разрушит…　

Дело об убийстве Любы Сениной было выделено в отдельное производство и направлено на дополнительное расследование. За хулиганство Никитенко был осужден к лишению свободы.