Ленцы и Ардашев завтракали без мадам Морель. Она так и не появилась.

Стол накрыли на открытой террасе, залитой мягким утренним солнцем. На белоснежной крахмальной скатерти в серебряных сухарницах лежали ещё тёплые хрустящие бриоши, рядом в фарфоровой маслёнке желтел аккуратный сливочный брусок, а на большом блюде розовели тончайшие ломтики ветчины, украшенные веточками петрушки. Лакей бесшумно разливал по чашкам кофе, но, несмотря на гастрономическое великолепие, разговор не клеился. Причиной всему был вчерашний скандал на журфиксе. Но и обсуждать его никому не хотелось. Альберт Карлович чувствовал себя глубоко виноватым за то, что пригласил госпожу Морель в приличное общество, где она устроила сцену ревности, достойную рыночной торговки. Ему было неловко и перед Ардашевым, невольным свидетелем конфуза. Профессор то хмурился, то протирал пенсне, то вяло ковырял вилкой ветчину, не поднимая глаз.

Гнетущее молчание затягивалось. Вероника, желая успокоить отца и сменить тему, обратилась к Климу с лёгкой улыбкой:

— Клим Пантелеевич, а как продвигается работа над вашим романом? Вы написали что-нибудь за эти дни?

Ардашев отложил нож и, промокнув губы салфеткой, ответил добродушно:

— Признаться, я пока нахожусь в стадии сбора материала. Вчера я весь день копался в Русской библиотеке и в старых подшивках местных газет, выискивая трагические случаи и самоубийства за последний год.

— И много нашли? — с вежливым интересом спросил профессор, стараясь включиться в беседу.

— Оказалось, что с женщинами в Ницце произошло аж четыре происшествия, не считая гибели баронессы. Все они на первый взгляд выглядят как несчастные случаи или добровольный уход из жизни. Но теперь я пытаюсь представить, что на самом деле их смерти были подстроены. А что, если их убили?

Вероника повела плечами, словно от порыва холодного ветра:

— Это, конечно, интересно, но очень страшно. Представить, что здесь, среди этой красоты, бродит душегуб…

— Что поделаешь, — развёл руками Ардашев, — это уголовный роман про систематического убийцу[20]. Жанр требует напряжения нервов.

— А есть ли у вас название? — спросила она.

— Да, — кивнул Клим. — Рабочий вариант — «Убийство на Лазурном Берегу».

— Звучит интригующе, — заметил Альберт Карлович, и его лицо немного просветлело. — Надеюсь, мы станем первыми читателями, когда вы закончите рукопись.

— Непременно. А какие у вас планы на сегодня? — осведомился Клим, принимаясь за остывший кофе.

— Мы с папенькой отправляемся на экскурсию, — ответила Вероника.

— И куда же? В Монте-Карло или, может быть, в Грасс, к парфюмерам?

— Нет, мы едем к местному фермеру, который выделывает оливковое масло. Папенька давно хотел посмотреть на процесс.

— А разве урожай не закончен? — удивился Ардашев.

— Нет, оливки обирают с октября по май, — пояснила Вероника. — Самые поздние сорта как раз сейчас и дозревают.

— Да, Клим Пантелеевич, — разрезая кусок жареной ветчины, проговорил профессор, к которому уже вернулся аппетит. — Хочу приобрести несколько бутылок этой чудодейственной жидкости и привезти домой. В столице хорошее масло можно купить только в магазине у братьев Елисеевых на Невском или в их лавке колониальных товаров на Биржевой линии. В Ниццу этот ушлый купец присылает за грузом собственный пароход. У нас их сорт называют «прованским», хотя здесь оно — «ниццкое».

— О! Как интересно! — восхитился Ардашев. — Никогда не задумывался об этой разнице.

Глаза Альберта Карловича загорелись лекторским огнём. Он отложил приборы и, забыв о вчерашнем скандале, с воодушевлением заговорил:

— Ещё бы! В этих краях каждый, от ребёнка до старика, связан с производством оливкового масла точно так же, как в Тоскане все заняты плетением из соломки, а в швейцарском кантоне Санкт-Галлен — кружевами. Здешние мужчины пьют его так же, как пастухи парное молоко. Считают, что оно продлевает жизнь. Начало его выделки всегда праздник. Получив первый выжим из мякоти без косточек — так называемый пюльп[21], жители Ниццы поджаривают на костре куски свежего хлеба, натирают их чесноком и тут же погружают в эту девственную жидкость — «вьерж»[22].

Профессор сделал паузу, словно сам ощутил этот вкус, и продолжил:

— Для них это редкое лакомство. Этот драгоценный первый сбор почти целиком уходит на продажу — им оплачивают налоги, его забирают перекупщики для отправки в Париж и Лондон. Крестьянам он не достаётся, и в местную розницу его поступает очень мало. Всё дело в его высоком качестве. Говорят, оно служит добавкой для облагораживания грубых сортов неаполитанского и тосканского масел. Но на ферме его можно купить, пусть и втридорога.

— А сколько вообще существует разновидностей оливкового масла? — поинтересовался Клим.

Ленц промокнул губы салфеткой и охотно начал пояснять:

— Высший, или, как я уже говорил, истинно первый сорт — это ниццкое pulpe. Второй — который в торговле зачастую именуют первым — получается, когда оливы перетирают уже вместе с косточками. Он, в свою очередь, делится на три разряда: лучший в этом году идёт оптом по сто девяносто пять франков за сто килограммов, следующий — по сто семьдесят, а третий — добываемый вываркой жмыха — годен лишь для мыловарения. Его цена мне неведома. Существует и четвёртый вид: в ёмкости сливают всё, что остаётся на дне чанов. У нас в России такое масло называют «деревянное», оно горит в лампах и лампадках. Вся оставшаяся мясистая часть оливок высушивается под прессом или на солнце и используется как торф. А костяная шелуха также прессуется, и она идёт на розжиг каминов. — Профессор улыбнулся и добавил: — Если хотите, Клим Пантелеевич, я и для вас куплю бутылку настоящего pulpe.

Ардашев вежливо качнул головой:

— Благодарю вас, Альберт Карлович, не стоит беспокоиться. Меня вполне устраивает то масло, которое покупает моя кухарка, она же горничная и экономка. Честно говоря, я даже не интересовался, что оно из себя представляет, но на вкус вполне сносно.

Профессор всплеснул руками и посмотрел на собеседника с неподдельным ужасом, словно тот признался в тяжком преступлении.

— В том-то и беда, дорогой Клим Пантелеевич! Ваша прислуга, без сомнения, берёт в лавке то, что в Петербурге принято называть «прованское». Но ведаете ли вы, что в девяти случаях из десяти это бессовестный суррогат? — Он понизил голос, будто сообщал весьма секретные сведения: — Торговцы нынче безбожно мешают второй сорт с дешёвым хлопковым маслом из Америки или, того хуже, с кунжутным. То, что вы едите дома, — это мёртвая, жирная субстанция, лишённая души. А pulpe… О, это совсем другое дело! Это квинтэссенция солнца, в нём запах свежескошенной травы и едва уловимая горчинка живого плода.

— Я не хочу доставлять вам хлопоты, — попытался возразить Клим.

— Нет-нет, отказы не принимаются! — горячо воскликнул Ленц. — Я решительно настаиваю и подарю вам эту бутыль. Вы просто обязаны хотя бы раз в жизни узнать истинный вкус. Поверьте моему опыту: отведав pulpe с ломтём местного свежеиспечённого хлеба, вы уже не сможете без содрогания смотреть на ту жёлтую жижу, которой ваша кухарка заправляет салаты. Это вопрос не гастрономии, а просвещения!

Ардашев рассмеялся, побеждённый таким напором.

— Вы так красноречивы, профессор, что спорить с вами невозможно. Сдаюсь. Если это масло и впрямь способно перевернуть моё представление о мире, я готов купить бутылку.

— Теперь уже никаких «купить»! — отрезал Альберт Карлович, поднимаясь. — Я вам её подарю.

— Что ж, буду ждать вашего возвращения с экскурсии, — с улыбкой согласился Ардашев и тоже вышел из-за стола.

Расставшись с Ленцами, Клим направился в комиссариат. Накопилось слишком много вопросов, требовавших разрешения. И никто, кроме инспектора Бертрана, в этом городе ему помочь не мог.

Он взял фиакр и вскоре оказался у бокового крыла Дворца правосудия. Дежурный сказал, что инспектора нет и он появится не раньше четырёх.

Возвращаться в отель не имело смысла, и Ардашев решил прогуляться. Ноги сами привели его на площадь Гарибальди — просторную, залитую солнцем, с памятником великому итальянцу в центре. Оглядывая строгие фасады зданий с аркадами, Клим заметил скромную вывеску: «Музей естествознания». Чуть ниже была прибита табличка с часами работы: «Вторник, четверг, суббота. С 12 до 6 часов пополудни».

«А сегодня как раз суббота», — мысленно обрадовался дипломат.

Он подошёл к кассе и приобрёл входной билет за пятьдесят сантимов.

— А экскурсовода можно пригласить? — поинтересовался он.

— Конечно, месье. Это будет стоить ещё два франка.

Ардашев доплатил монеты и очутился в прохладной зале. Каково же было его удивление, когда навстречу ему, поправляя пенсне, вышел Аполлон Григорьевич Дейер — давешний библиотекарь.

— Клим Пантелеевич! — воскликнул старик, расплываясь в улыбке. — Вот уж не ожидал! Добро пожаловать в храм природы!

— Аполлон Григорьевич? Вы и здесь служите?

— Приходится, — вздохнул тот, но глаза его весело блестели. — Подрабатываю экскурсоводом в те дни, когда в библиотеке дежурит мой напарник. Жалованье небольшое, но зато я нахожусь среди любимых экспонатов. Ну-с, с чего начнём?

— А это вам решать.

— Что ж, тогда, как говорят в России, давайте плясать от печки.

Дейер оказался рассказчиком знающим, излагающим самую суть. Он провёл Ардашева вдоль витрин, поясняя суть экспозиции в двух словах, чтобы не утомлять гостя.

— Наш музей, сударь, обязан своим богатством щедрым дарителям, — вещал он, указывая тростью на стеллажи. — Вот, извольте видеть: в 1849 году барон дю Брокар преподнёс городу коллекцию редких минералов из России. А господин Перес подарил полное геологическое собрание Средиземноморья — здесь собраны все оттенки почв и остатки древних ископаемых.

Они миновали зал с раковинами моллюсков и чучелами позвоночных животных, обитающих в местных водах. Аполлон Григорьевич лишь мельком указал на гербарий растений Ниццкого графства, заметив, что в нём более тысячи листов.

— А вот гордость нашего собрания! — торжественно объявил он, подводя Клима к застеклённым шкафам в глубине зала. — Ещё в 1846 году известный путешественник Жан-Батист Верани, кавалер Савойского ордена, пожертвовал Ницце плод своих многолетних странствий, находок и сборов. Здесь и диковинные птицы, и минералы, но самое ценное — это насекомые. Взгляните на бабочек!

И вот тут Аполлон Григорьевич преобразился. С его лица исчезло выражение вежливого чичероне, и появился тот самый фанатичный блеск, который Ардашев уже видел в библиотеке. Перед ним возник не просто смотритель, а страстный лепидоптерист, влюблённый в свой предмет.

— О, бабочки! — с придыханием начал он. — Это не просто летающие цветы, это совершенство формы! Знаете ли вы, что их делят на дневных и ночных? Это легко различить, даже если они не летают. Дневная красавица, садясь на цветок, складывает крылья вертикально, прижимая их друг к другу, чтобы стать незаметной. А ночная, вроде бражника, смыкает яркие плоскости домиком, как крышу, или же распластывает в стороны.

Он указывал на засушенные экземпляры, перечисляя их научные названия как имена старых друзей.

— Они хрупкие, но мудрые. В дождь вы их не увидите — красотки прячутся под листьями, ибо вода для них губительна. А чем они питаются? Большинство, конечно, нектаром и пыльцой. Но есть гурманы, предпочитающие сок деревьев или перезрелых фруктов. А вот, — он ткнул пальцем в невзрачную тёмную бабочку, — ленточник тополевый. Этот господин — настоящий санитар, он не брезгует даже падалью и навозом!

Ардашев слушал с интересом, но Дейер уже увлёк его к следующему стенду, где сияли яркие краски тропиков.

— Не обманывайтесь их красотой, Клим Пантелеевич! Среди них есть настоящие отравительницы. Взгляните на эту радужную прелесть — урания мадагаскарская. А вот геликонида Мельпомена из лесов Амазонки, она живёт целых восемь месяцев, что для бабочки вечность! Или вот длиннокрылая зебра и данаида — они все ядовиты. Птица, клюнувшая их раз, запомнит этот урок навсегда.

— Она гибнет? — уточнил Ардашев.

— О нет, что вы! — воскликнул Аполлон Григорьевич. — Природа куда мудрее. Мёртвый враг ничему не научится. Пернатая выживет, но перенесёт такую жестокую хворь, что впредь будет облетать эту яркую обманку за версту. Яд служит не для убийства, а для воспитания.

— Говорят, они могут издавать звуки? — спросил Клим, вспомнив утренний писк в номере мадам Морель.

— Истинная правда! — с жаром подтвердил экскурсовод. — Многие умеют шипеть, чтобы отпугнуть врага. Вот, например, наш павлиний глаз или крапивница. Если их потревожить, они трут крыльями друг о друга, и кажется, что шипит змея. Но есть и уникальный солист — бражник мёртвая голова. Это единственная бабочка, которая обладает настоящим голосом. В минуту опасности она резко выдувает воздух через хоботок и издаёт громкий жалобный писк.

Аполлон Григорьевич поднял палец вверх, подчеркивая важность момента:

— И это, сударь, часть её гениального плана по ограблению ульев! Сначала она выделяет особый фермент, маскируя свой запах под местный, чтобы проникнуть внутрь незамеченной. Но если обман раскрывается и стража нападает, бабочка пускает в ход свой голос. Её писк точь-в-точь напоминает пение матки. Услышав «королевский приказ», рабочие пчёлы цепенеют и пропускают воровку к мёду. Удивительное коварство, не правда ли?

Старик перевёл дух и, увлекаясь, перешёл к другой витрине:

— А вот взгляните сюда — морфо пелеида! Королева красоты! Но и летают они по-разному. Адмирал, к примеру, порхает неспешно, делая всего пятнадцать вёрст в час. А языкан обыкновенный — это сущий метеор! Представьте себе, он развивает скорость до восьмидесяти — быстрее любого курьерского поезда!

— Невероятно, — покачал головой Ардашев. — И далеко они могут улететь?

— О, некоторые способны не только мигрировать из Африки в Европу, но и пересекать океаны! Данаида монарх или репейница — для них тысячи вёрст не крюк.

Клим почувствовал, что пора задать главный вопрос:

— Скажите, Аполлон Григорьевич, а мёртвая голова? Откуда она попадает в Ниццу?

Старик оживился ещё больше.

— Ахеронтия атропос — поразительное создание. Их родина — Африка. Но каждую весну они мигрируют в Европу.

— А когда они прилетают?

— Обычно их месяц — май.

Клим нахмурился.

— Вы уверены, что сейчас она не может быть здесь? А что, если какая-то куколка перезимовала и проснулась раньше времени?

— Нет, — категорично отрезал экскурсовод, и его тон стал серьёзным. — Исключено. Они не могут переждать зиму в Ницце, даже самую мягкую. Эти красавицы — вечные странники, сударь. Они рождаются в песках Африки, пересекают море, чтобы насладиться нашим летом и умереть здесь, оставив потомство. А их дети осенью, повинуясь зову крови, полетят обратно на юг, на родину предков. Те же, кто замешкается и останется у нас на холода, обречены на гибель. Трагичная судьба, не правда ли?

— Но, если её поймали ещё в прошлом году, положили в коробку с влажным мхом, хранили в погребе, следя за сыростью, а потом в марте выпустили, она начнёт летать?

Аполлон Григорьевич посмотрел на Клима поверх пенсне с лёгкой снисходительностью учёного, объясняющего прописные истины дилетанту.

— Помилуйте, сударь! Взрослая бабочка — имаго — живёт всего несколько недель. До весны она бы не дотянула ни в каком погребе. Она бы просто высохла или умерла от старости. Это невозможно.

Старик сделал паузу, поднял палец вверх и хитро прищурился:

— Но… если вы говорите о куколке… О, это совсем другое дело! Если осенью найти её в земле, положить в тот самый влажный мох и держать в прохладе, чтобы она «спала», а весной внести в тёплую комнату… Да! Тогда через несколько дней на свет появится совершенно свежая, здоровая бабочка. Мы, коллекционеры, называем это выгонкой. Так можно обмануть природу и получить живой экземпляр хоть на Рождество, хоть в марте. Выходит, тот, кто на такое способен, — не просто ловец, а человек знающий, умеющий обращаться с ними.

Ардашев задумчиво кивнул. Значит, мёртвая голова в номере Аделин Морель не могла появиться естественным путём. Её принесли. И это меняло всё.

— Благодарю вас за экскурсию, Аполлон Григорьевич. Это было чрезвычайно познавательно, — искренне произнёс он.

— Рад был служить! — поклонился старик.

Попрощавшись, Ардашев вышел на залитую солнцем площадь и, вместо того чтобы вернуться в комиссариат, остановил кучера.

— Отель «Сюисс»! Галопом! За скорость — пять франков! — забравшись внутрь, крикнул он.

Кучер безжалостно стеганул плетью пегую кобылу, и фиакр, стуча колёсами на булыжниках мостовой, понёсся к набережной Миди.