Утром Ницца бурлила от сенсационной новости. Курортники и горожане в считаные часы раскупили в киосках свежие номера двух главных газет: «Пти Нисуа» и «Эклерер». На первых полосах красовался один и тот же снимок, занимавший едва ли не треть страницы. Объектив запечатлел растерянного Жана Бюжо в наручниках, крепко удерживаемого под руки двумя полицейскими. Рядом с ним победоносно улыбался инспектор Анри Бертран.
Под фотографией размещался короткий рассказ о том, как бдительные агенты Сюрте выследили душителя, погубившего баронессу фон Штайнер, Аделин Морель и Беатрис Нуари. Его взяли в Париже, в тринадцатом округе, вытащив из дешёвой ночлежки «Золотое Солнце» на улице Шато-де-Рантье, где беглец скрывался под чужим именем.
Издания сообщали, что сегодня намечены важные следственные действия, а ровно в полдень в общественном зале префектуры Бертран сделает официальное заявление для прессы. Ожидается присутствие самого префекта и мэра города. В заметке также отмечалось, что на оглашение допускается почтенная публика, но в количестве не более пятидесяти человек из-за ограниченности мест.
— Читали? — оторвав глаза от прессы, спросил профессор за завтраком у Ардашева.
— Да, — кивнул Клим. — Портье успел поделиться радостью.
— Что там, папенька? — намазывая хлеб маслом, осведомилась Вероника.
— Жана Бюжо поймали. Инспектор Бертран сегодня собирается устроить сенсационное представление. Уверен, выйдет почище «Фауста». Билетов не достанешь.
— Жаль, — вздохнула девушка. — Интересно послушать.
— О, не беспокойтесь! — успокоил Ардашев. — Я вас проведу. Постараюсь встретиться с Бертраном ещё до этого сборища.
— Вы настоящий волшебник, Клим Пантелеевич, — улыбнулась Вероника, изящно отламывая кусочек сдобной бриоши, присыпанной сахарной пудрой. — Я уж боялась, что мы пропустим развязку этой драмы.
Она сделала маленький глоток горячего шоколада.
— Развязку ли? — скептически хмыкнул Ленц, отодвигая листок и принимаясь за глазунью с помидорами и базиликом.
Ярко-жёлтые желтки дрожали на тарелке в окружении сочных красных ломтиков, источая пряность прованских трав. Профессор макнул в них кусочек поджаренного хлеба.
— Слишком уж всё гладко. И этот пафос: «вытащили из ночлежки». Словно крысу из норы.
— Вот именно это меня и смущает, — согласился Ардашев, перед ним стояла чашка горячего кофе и тарелка с нарезкой холодной телятины с маринованными корнишонами. — Бертран спешит. Ему нужен триумф, а не истина. Префект требует результат, сезон в разгаре, богатые гости нервничают. Идеальное время, чтобы подсунуть публике удобного злодея.
— Но, Клим, ведь он сбежал! — возразила Вероника, откладывая бриошь, официант как раз поднёс к их столику вазочку со свежей клубникой, крупной и блестящей, словно лакированной. — Разве невиновный человек вздумал бы прятаться в столичных трущобах под чужим именем?
— Страх, Вероника Альбертовна, — дурной советчик, но отменный погонщик, — ответил Ардашев, задумчиво глядя на алую ягоду. — Жан мог бежать от долгов, от ревности, от стыда. Или от того, кто действительно убил этих женщин и подставил его. У страха глаза велики, а у парижской гильотины — лезвие тяжёлое.
— В любом случае, — вытирая усы салфеткой, заключил профессор, — сегодня нам подадут главное блюдо. Надеюсь, оно окажется таким же съедобным, как эта яичница, а не отравленным ложью.
— Передайте, пожалуйста, сливки, Альберт Карлович, — попросил Клим. — Нам нужны силы. Боюсь, выступление в префектуре послужит лишь увертюрой.
— Молодые люди, я вижу, вы уже перешли с отчеств на имена. И это прекрасно! Не пора ли уже говорить друг другу ты, как считаете? — Профессор лукаво прищурился поверх очков, откладывая в сторону льняную салфетку. — К чему эти китайские церемонии за утренней трапезой? Мы здесь, на юге, среди пальм и солнца, а не в чопорном Петербурге. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на лишние политесы.
Вероника густо покраснела, и этот внезапный румянец придал её лицу, оттенённому полями соломенной шляпки, ещё больше очарования. Она смущённо опустила взгляд в тарелку, где в лужице густых сливок плавала недоеденная клубника, и принялась нервно вертеть в пальцах серебряную ложечку.
— Папенька, — тихо проговорила она, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Клим Панте… то есть Клим может счесть это непростительной фамильярностью.
— Ни в коем случае, — спокойно возразил Ардашев, глядя ей прямо в глаза. — Альберт Карлович совершенно прав. Учитывая, через что нам пришлось пройти вместе за эти дни и какие тайны мы делим, официальный тон кажется мне уже несколько натянутым. Я буду счастлив, если вы позволите мне эту дружескую привилегию.
— Я… я не против, — чуть слышно ответила девушка, поднимая на него сияющий взгляд. — Клим.
— Вот и славно! — удовлетворённо кивнул Ленц и плеснул себе ещё из кофейника. — В наше время, когда смерть ходит так близко, — он небрежно указал на газету с портретом Бюжо, — нужно ценить человеческое тепло. Carpe diem, как говорили древние, — ловите мгновение.
— Согласен, — проговорил Клим, достал из жилетного кармана серебряный английский хронометр «Qte Сальтеръ» и щёлкнул крышкой. — До выступления Бертрана осталось меньше часа. Я должен успеть перехватить его до того, как он взойдёт на трибуну и под фанфары прессы отрежет себе пути к отступлению. — Он решительно поднялся из-за стола. — Вероника и Альберт Карлович, фиакр будет ждать вас у входа через четверть часа. Нам не стоит медлить, если мы собираемся лицезреть этот спектакль.
Площадь перед префектурой бурлила, напоминая сцены у стен Бастилии в памятном 1789 году. Весеннее солнце, стоявшее в зените, заливало брусчатку ярким светом, но градус человеческих страстей здесь поднимался куда выше. В тёплом, принёсшем африканскую пыль дыхании сирокко смешивался странный коктейль из запахов конского навоза, городской гари и терпких духов дам, желающих пощекотать себе нервы видом маниака-чудовища. Полицейские, выстроившись в живую цепь, с видимым трудом сдерживали натиск репортёров и зевак, готовых, казалось, штурмовать двери ради того, чтобы первыми увидеть пойманного душегуба.
Фиакр с усилием пробился к зданию с обратной стороны. Клим помог выйти Веронике и профессору.
— Ждите меня здесь, у самого угла, — бросил он, расталкивая локтями особо назойливых газетчиков.
В прохладном высоком холле префектуры казалось чуть тише, но напряжение здесь ощущалось ещё острее. Ардашев почти сразу заметил инспектора Бертрана. Тот стоял у подножия широкой мраморной лестницы, сияя, словно золотая корона Людовика XIV. Его парадный тёмно-синий мундир из тонкого сукна сидел безупречно: два ряда выпуклых серебряных пуговиц ослепительно поблескивали, а на высоком стоячем воротнике переливалось изящное шитьё в виде дубовых листьев. Усы инспектора были нафабрены и подкручены вверх с особым галльским шиком, а вокруг него суетливо вились помощники и секретари мэрии.
— Инспектор! — окликнул его Ардашев, решительно пересекая холл.
Бертран обернулся, и на его лице на мгновение промелькнула тень досады, тут же сменившаяся снисходительной улыбкой победителя.
— А, дорогой друг! Пришли поздравить? Право, не стоило, хотя мне лестно.
— Я буду рад сделать это чуть позже, — дипломатично уклонился от прямого ответа Клим. — А пока у меня к вам просьба, месье Бертран. Со мной профессор Ленц и мадемуазель Ленц. Они ждут снаружи, но толпа там просто неистовая. Боюсь, без вашей помощи им не пробиться. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы их пропустили.
— Профессор? Хорошо! — инспектор благодушно кивнул. — Разумеется! Бригадир!
Он властно щёлкнул пальцами, подозвав рослого полицейского.
— Немедленно проведите гостей месье Ардашева. Они возле входа. Живо!
Страж порядка козырнул и исчез в дверях, чтобы через минуту вернуться, расчищая путь для спутников Клима.
Когда профессор и Вероника, едва переведя дух, присоединились к Ардашеву, тот, убедившись, что они в безопасности, вновь повернулся к инспектору и сказал:
— Дорогой месье Бертран, прошу вас — не спешите с официальным заявлением. Отложите его хотя бы на сутки.
— Что? Отложить? — полицейский удивлённо поднял брови, и улыбка сползла с его лица.
— Если вы сейчас ошибётесь, пути назад не будет. Вы загоните себя в ловушку, из которой не выбраться.
— Ошибусь? — сыщик нервно рассмеялся. — Месье Ардашев, я вижу, что вам опять мешает излишняя подозрительность. У меня на руках козырной туз! При обыске у Бюжо нашли драгоценности мадам Нуари. Вы это понимаете?
— Это доказывает кражу, даже грабёж, но не убийство… — начал Ардашев.
— Это доказывает всё! — перебил Бертран, и глаза его лихорадочно заблестели. — К тому же, дорогой мой скептик, час назад мы провели очную ставку. Горничная покойной, та самая, опознала его!
— Опознала? — нахмурился Клим. — Что в этом удивительного? Я бы тоже его узнал, потому что видел на журфиксе у княгини Юрьевской. Он ведь жил на вилле мадам Нуари.
— Да, но она слышала, как он ей угрожал!
— Но это не значит, что он её убил!
Бертран победно вскинул подбородок.
— Не портите мне обедню. Сегодня удача мне улыбнулась. Прошу прощения, месье, но меня ждут префект и мэр.
Инспектор развернулся на каблуках и, сопровождаемый свитой, скрылся за высокими двустворчатыми дверями зала заседаний. Клим мрачно переглянулся с Ленцем.
— Горничная всего лишь подтвердила ссору, но это не говорит о преступлении, — тихо проговорил Ардашев.
— Ну что ж, — процедил профессор. — Пойдёмте смотреть этот фарс.
Народу набилось точно сардин в бочку. Тяжёлое дыхание сирокко, казалось, проникло даже сквозь толстые каменные стены, смешавшись с испарениями взволнованной публики. Несмотря на высокие своды, воздуха катастрофически не хватало. Пятьдесят счастливчиков, получивших допуск, теснились на венских стульях, энергично работая веерами и сложенными газетами. Вдоль стен живой изгородью застыли ажаны.
Ровно в двенадцать двери бокового входа распахнулись. По зале пронёсся гул: «Ведут! Ведут душегуба!» Дамы вытянули шеи, мужчины привстали. Все ожидали увидеть монстра, демона с ледяным взглядом, упомянутого в каждой газетной передовице.
Но в помещение ввели нечто совершенно иное.
Между двумя плечистыми конвоирами висело, едва переставляя ноги, жалкое существо. Жан Бюжо предстал небритым, лицо его опухло от слёз и бессонницы, а красные воспалённые глаза бегали поверх голов обывателей, словно у загнанного зайца. Он споткнулся о ковёр, и конвоиру пришлось рывком ставить арестанта на ноги.
Бертран, уже возвышавшийся за трибуной, выдержал театральную паузу и громогласно объявил:
— Господа! Перед вами человек, чьи руки по локоть в крови невинных женщин! Жан Бюжо, известный в преступном мире как французский Душитель!
— Я не убивал! — вдруг взвизгнул Бюжо, и голос его сорвался на петушиный крик, он попытался рухнуть на колени, но дюжие конвоиры, державшие его под локти, грубо вздёрнули бедолагу обратно. — Клянусь Пресвятой Девой! Я только схватил шкатулку с туалетного столика и убежал. Да, мне требовались деньги! Но я пальцем её не тронул! Когда я выскочил из будуара, она оставалась жива! Жива, слышите? Я не душил! Не душил!
Публика ахнула. Бертран поморщился, точно режиссёр, глядя на актёра с испорченным монологом, и сделал знак конвою заткнуть подсудимого.
Профессор Ленц наклонился к самому уху Клима:
— Обратите внимание на его руки, Клим Пантелеевич. На эту неуёмную нервическую дрожь, на блуждающий взгляд.
— Вижу, — кивнул Ардашев.
— Типичный неврастеник, натура слабая и безвольная, — вынес вердикт Ленц. — Он может решиться на кражу под влиянием внезапного порыва: схватить ценность и убежать. Но хладнокровно отнимать жизнь, глядя жертве в глаза, — выше его сил. Это не наш «эстет». Убийца с шёлковым чулком обладает выдержкой. А перед нами просто перепуганный мелкий жулик.
— Значит, настоящий преступник сейчас разгуливает на свободе? — шёпотом спросила Вероника, испуганно оглядывая залу.
— Или здесь, среди нас, или пьёт кофе на набережной, — мрачно ответил профессор.
— И смеётся над этим представлением, — добавил Ардашев.
Клим медленно повернул голову, оглядывая толпу, и вдруг его взгляд замер. В третьем ряду, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел Аполлон Григорьевич Дейер. В отличие от бледных дам и нахмуренных мужчин, энтомолог выглядел совершенно спокойным. Более того, он откровенно потешался, наблюдая за разошедшимся Бертраном. На лице сияла самодовольная, презрительная улыбка.
Тем временем Бертран решил добить публику и окончательно закрепить личный успех. Поняв, что Бюжо выглядит слишком жалко для демона, он предпочёл пуститься в пояснения, увеличив количество его «злодеяний».
— Следствие установило, — голос инспектора загремел с новой силой, — что на совести этого изверга не только последние три жертвы: австрийская баронесса Паулина фон Штайнер, мадам Аделин Морель и мадам Беатрис Нуари. Мы раскрыли серию страшных преступлений, державших в страхе округу с начала года!
Клим насторожился. Бертран пошёл ва-банк.
— 11 февраля, — вещал полицейский, сверяясь с бумагами, — под мостом Маньян нашли тело Ассанты Моретти. Мы полагали, что несчастная крестьянка упала сама. Но нет! Этот циничный изверг подкараулил девушку, нёсшую корзину с апельсинами, и хладнокровно сбросил бедняжку на камни!
По зале пронёсся ропот ужаса.
— 14 февраля! — продолжал Бертран, повышая голос. — День Битвы цветов. Мадам Виттория Карбоне найдена повешенной в квартире на улице Сен-Франсуа-де-Поль. Самоубийство? Как бы не так! Бюжо задушил её и инсценировал самоубийство, чтобы скрыть следы! А двадцать первого числа того же месяца он толкнул с лестницы мадам Клэр Валуа, мать двоих детей. И ради чего? Ради собственного удовольствия!
По рядам прокатилась волна негодования, смешанная с болезненным любопытством. Но Бертрану и этого показалось мало. Он поймал кураж и теперь собирался выложить на стол главный козырь — тот самый, превращающий обычное уголовное дело в легенду расследования преступлений.
Инспектор выдержал театральную паузу, обводя залу тяжёлым, значительным взглядом, и вдруг резко выбросил руку вперёд. В пальцах он сжимал плотный казённый конверт.
— Но и это ещё не всё, господа! — прогремел он, заглушая ропот. — Не ищите здесь логику обычного преступника. Мы имеем дело с хищником, умерщвляющим жертв ради кровавого наслаждения, ради упоения властью над ними! Для него чужая жизнь лишь расходный материал для чудовищных фантазий. Это извращённый ум, возомнивший себя художником смерти! Вы спросите меня: «Что общего между несчастной крестьянкой, сброшенной с моста, почтенной матерью семейства и австрийской баронессой?»
Он потряс конвертом в воздухе, и оттуда на сукно трибуны с сухим стуком выкатилась тёмная продолговатая куколка насекомого.
— Вот что! — рявкнул Бертран. — Взгляните! Эту омерзительную вещь, этот кокон, мы нашли запутавшимся в кружевах мадам Нуари! Сначала мы не придали этому значения. Но потом…
Инспектор схватил со стола большую фотографию на картоне и развернул её к собравшимся.
— Это, — он ткнул пальцем в снимок, — люстра в квартире «повешенной» мадам Карбоне. Что мы видим на люстре, прямо над местом трагедии?
Дамы на первых рядах подались вперёд, щурясь через лорнеты.
— Бабочку! — торжествующе провозгласил Бертран. — Но не просто насекомое. Это Acherontia atropos. Мёртвая голова! Самое крупное и самое зловещее крылатое создание Европы! Маниак оставлял их как визитную карточку! Как чёрную метку!
Зала ахнула. Теперь страх сделался осязаемым. Одно дело — грабитель с ножом, и совсем другое — безумец с насекомыми.
— Сначала, на мосту Маньян, он проявлял осторожность, — вещал инспектор, упиваясь произведённым эффектом. — Там, с Ассантой Моретти, он действовал грубо. Просто толкнул женщину в пропасть. Он только пробовал собственные силы, только начинал кровавый путь. Но безнаказанность опьянила негодяя! Он осмелел. Ему захотелось театральности!
Бертран снова указал на дрожащего, ничего не понимающего Бюжо.
— Он решил отмечать злодейства особым знаком. Рисунок на спинке этого ночного чудовища — бабочки мёртвая голова — напоминает человеческий череп. Символ смерти! Представьте себе цинизм этого выродка: он лишает жизни, а потом, глумясь над жертвой и полицией, оставляет на месте преступления этот знак!
Инспектор понизил голос до зловещего шёпота. Публика притихла, и стало слышно, как скрипят перья репортёров.
— Апофеоз его наглости произошёл в отеле «Сюисс». Когда мы вошли в номер мадам Аделин Морель… О, это было ужасно! — Бертран театрально прижал руку к сердцу. — Горничные бились в истерике не только при виде тела. По комнате, ударяясь о плафоны ламп и издавая жуткий, пронзительный писк — да-да, эти твари умеют пищать! — летала огромная ночная гостья. Живая вестница ада, выпущенная душегубом в момент триумфа зла!
Публика испытывала экстаз кошмара. Какая-то дама в углу, не выдержав напряжения, тихо сползла со стула в обморок, но на неё почти не обратили внимания — все смотрели на Бюжо как на исчадие преисподней. Сам же Жан, услышав о насекомых, перестал вырываться и застыл, открыв рот и тараща глаза на сыщика, находясь в полной прострации.
— Посмотрите на него! — воскликнул Бертран. — Он молчит, ибо улики неопровержимы!
Профессор Ленц, до этого сохранявший ледяное спокойствие, брезгливо поморщился и прошептал, наклонившись к Ардашеву:
— Это уже не фарс, Клим Пантелеевич, это балаган. Бюжо — примитивный мошенник. Откуда у него знания энтомолога? Где он достал живых тропических бражников в феврале? Он даже названия такого не выговорит — Acherontia.
— Бертран не задаёт таких вопросов, — мрачно ответил Ардашев, не сводя глаз с инспектора. — Ему нужен монстр, и он слепил его из того, что имелось под рукой. Но вы правы, Альберт Карлович. Тот, кто разводит этих крылатых тварей и приносит их на место злодеяния, обладает изощрённым, холодным умом. И он сейчас наверняка наслаждается этой комедией.
Вероника испуганно оглядела залу, словно ожидая увидеть, как с потолка сейчас спикирует огромное насекомое с черепом на спине.
— Значит, настоящий монстр не просто жесток, он играет с нами? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Господи, как это мерзко.
А Бертран тем временем, чувствуя, что окончательно завладел вниманием прессы, точно составом присяжных, перешёл к финалу:
— Ницца может спать спокойно! «Коллекционер смерти», исчадие ада, этот любитель зловещих символов, пойман и обезврежен! Да свершится правосудие!
Под шквал аплодисментов и восторженный гул ажаны поволокли обмякшего Бюжо к выходу. Тот уже даже не кричал, окончательно раздавленный грузом приписанных ему кошмаров.
Толпа взревела. Люди вскакивали с мест, требуя справедливого возмездия. Бертран сиял.
— Ловко, — чуть слышно произнёс Ардашев, наблюдая за триумфом полицейского. — Он ведь сейчас не преступника поймал, — продолжал Клим, склонившись к профессору. — Он схватил за хвост личную удачу. С такими лаврами он вернётся в Париж героем. Трёхцветный шарф комиссара[27] у него теперь, считайте, в кармане. А то и сразу в дивизионные[28] произведут, перемахнув через две ступени. Ради такого взлёта — чтобы из простых чинов да сразу в руководство префектуры Лиона или Марселя — можно и не такого монстра выдумать, — прошептал Ардашев, глядя, как Бюжо, рыдающего и что-то бессвязно бормочущего, выволакивают из залы под улюлюканье толпы. — Они сами подписывают смертный приговор следующей жертве.