«Будто чернил с мухами напился», — садясь в фиакр, с отвращением подумал Ардашев о визите в больничный морг. Это неприятное ощущение смешивалось с реальным, приторно-сладким духом карболки и формалина, намертво въевшимся, казалось, не только в сукно сюртука, но и в саму кожу. Ему хотелось поскорее стряхнуть с себя этот морок, смыть не столько запах мертвецкой, сколько внезапно навалившуюся философскую печаль о шаткости человеческого бытия. Глядя на неподвижные тела, он невольно задумался о том, что людской век, в сущности, так же ничтожно короток, как и жизнь бабочки. Насекомое, расправив крылья, полагает, что впереди у него долгий срок, полный солнца и цветов, но для стороннего наблюдателя его существование — лишь миг, крошечная вспышка перед неминуемым концом. Так и человек, строящий грандиозные планы и надеющийся на будущее, с точки зрения вечности — всего лишь мотылёк-однодневка. Эту гнетущую мысль следовало срочно заглушить, вытеснить чем-то живым, радостным и настоящим.

Экипаж домчал его до «Сюисс» за четверть часа. Стрелки карманных часов показывали ровно одиннадцать. Настало самое подходящее время для прогулки. Клим поднялся на этаж Ленцев и постучал в дверь их номера.

Ему открыл сам Альберт Карлович, уже одетый к выходу, в лёгком светлом пиджаке. Увидев Ардашева, профессор расплылся в улыбке:

— Клим Пантелеевич! А мы с Вероникой как раз гадали, куда вы запропастились и почему пропустили завтрак? Вы прямо мысли наши читаете!

— Доброе утро, Альберт Карлович. Я пришёл с предложением, — бодро заявил Ардашев. — Погода сегодня изумительная, и сидеть в четырёх стенах — преступление против здоровья. Я предлагаю немедленно взять коляску и подняться на Замковую гору — Шато. Оттуда открывается лучший вид на Ниццу, к тому же мы успеем как раз к полуденному выстрелу.

Из глубины комнаты вышла Вероника. В лёгком платье небесного цвета и шляпке с широкими полями она казалась воплощением самой весны.

— Добрый день, Клим Пантелеевич! На Замковую гору? — её глаза загорелись. — Это чудесная идея! Я давно хотела посмотреть на водопад из туристических путеводителей.

— В таком случае не будем терять ни минуты, — галантно поклонился Клим. — Лошадей велю подать к подъезду.

Через десять минут они уже сидели в открытом ландо. Колёса мерно шуршали по гравию, увозя их прочь от мирской суеты. Дорога на холм петляла серпантином, взбираясь всё выше над крышами Старого города. Вокруг, цепляясь корнями за скалы, росли вековые пинии с раскидистыми зонтичными кронами и заросли агавы, чьи мясистые, шипастые листья напоминали диковинные зелёные мечи.

На верхней террасе, у руин древнего бастиона, уничтоженного ещё при Людовике XIV, кучер остановил гнедую пару.

— Приехали, господа! — объявил он. — Дальше только пешком, к смотровой площадке.

Ардашев велел вознице ждать. Компания покинула экипаж. Едва ступив на аллею, они услышали мощный ровный гул и, пройдя несколько десятков шагов вглубь парка, вышли к тому самому водопаду.

Бурлящий поток с оглушительным рёвом низвергался с отвесной скалы, разбиваясь о камни в сверкающую пыль. Над этой кипящей бездной в лучах полуденного солнца висела яркая многоцветная радуга. В воздухе разливалась восхитительная чистая прохлада, которая мгновенно вытеснила из памяти Ардашева удушливый запах больничного морга.

— Как чудесно! — Вероника с восторгом подставила лицо летящим мелким брызгам. — А ведь путеводитель не лжёт! Представьте себе, этот каскад вовсе не каприз природы, а исключительно плод человеческого гения, триумф инженерной мысли!

— Неужели рукотворный? — профессор Ленц оперся на трость, с улыбкой глядя на воодушевлённую дочь.

— Абсолютно! — живо подтвердила она. — Я читала, что его соорудили всего лет десять назад, когда подводили к городу воды горного канала Везюби. Этот поток падает с такой высоты не только ради услады глаз курортников. Таким образом вода с грохотом насыщается воздухом, очищается и освежается, прежде чем попасть в городские водопроводные трубы. Поразительно, как изящно французы умеют соединять сухую практичность с истинной красотой!

— Истинная правда, — с восхищением вымолвил Ардашев. — Полезное, облечённое в форму прекрасного.

Вдоволь насладившись свежестью и шумом рукотворного каскада, они миновали тенистые заросли и вышли на самый край смотровой площадки. Здесь гул воды остался позади, и перед ними предстала захватывающая дух панорама. Ницца лежала внизу, словно карта, расстеленная на столе великана.

С одной стороны, на восток, открывался вид на порт Лимпия. Лес мачт покачивался в защищённой гавани. Изящные шхуны с белоснежными парусами соседствовали там с коптящими пароходами, чьи трубы чертили в небе угольные полосы. Крошечные фигурки грузчиков сновали по причалам как трудолюбивые муравьи, а вдалеке, уходя в туманную дымку, тянулась скалистая гряда побережья в сторону Вильфранша.

С другой стороны, на запад, изогнулся гигантской подковой залив Ангелов. Море здесь имело тот невероятный, почти неестественный цвет, давший название всему берегу, — лазурный. Вдоль кромки прибоя окаймлённая пальмами бежала Английская набережная. Отсюда, с высоты птичьего полёта, кареты казались игрушечными, а дамы под зонтиками — пёстрыми цветами, рассыпанными по белому полю.

— Какое великолепие! — выдохнула Вероника, опираясь на парапет. — Отсюда город кажется таким мирным, таким безгрешным.

— Оптика — великая обманщица, — заметил Ардашев, вставая рядом. — Расстояние сглаживает углы и скрывает грязь. Но вы правы, красота здесь царствует безраздельно.

Альберт Карлович достал из жилетного кармана золотой брегет и, откинув крышку, озабоченно произнёс:

— А вот сейчас мы проверим точность местных артиллеристов. Осталось десять секунд. Приготовьтесь, друзья мои.

Они замерли в ожидании. Внизу, где-то в районе террас, беззвучно полыхнула вспышка, выбросив сгусток дыма, и лишь спустя мгновение воздух над холмом разорвал гулкий, раскатистый грохот.

— Ба-бах! — прокатилось эхо над черепичными крышами, отразилось от скал и ушло в море.

Вероника, хоть и ждала этого момента, всё же инстинктивно вздрогнула от резкого звука, а стая чаек, потревоженная в порту, с недовольными криками взмыла в небо живым облаком.

— Ровно полдень, — удовлетворённо констатировал профессор, убирая часы обратно в карман. — Пунктуальность — вежливость не только королей, но и шотландских лордов.

— Простите, Альберт Карлович, — удивился Ардашев, — а причём здесь шотландцы? Я всегда полагал, что это французская традиция.

— О, это замечательная местная легенда, дорогой Клим Пантелеевич! — с удовольствием отозвался Ленц, опираясь на трость. — Говорят, что некий сэр Томас Ковентри, шотландский полковник, так обожал супругу, что не мог выносить разлуки с ней даже во время обеда. А леди Ковентри, напротив, была натурой увлекающейся и питала страсть к бесконечным прогулкам по набережной, совершенно забывая о времени. — Профессор хитро прищурился и продолжил: — И тогда находчивый лорд договорился с мэрией Ниццы стрелять из пушки ровно в полдень. Чтобы этот грохот напоминал его рассеянной леди о проголодавшемся супруге, ожидающем её к трапезе. Полковника давно уж нет, а привычка палить в двенадцать осталась. Теперь по этому выстрелу весь город сверяет часы, даже не подозревая, что обязан этим семейной дисциплине одного шотландца.

— Очаровательная история, — рассмеялся Клим. — Надо же как любовь иногда меняет уклад целого города.

Они прошли немного вглубь природного парка, подальше от края обрыва, и нашли свободную скамью под сенью старой раскидистой пинии. Здесь царили тень и тишина, лишь где-то высоко в ветвях стрекотали цикады, возвращая миру прежнее спокойствие.

— Забавно, — задумчиво произнёс Ленц, усаживаясь на скамью. — Мы знаем легенду, мы знаем, что пушка выстрелит. Мы ждём этого. И всё равно каждый раз вздрагиваем. Вы заметили, как встрепенулись птицы? Как на секунду замерла жизнь внизу?

— Инстинкты, папа, — улыбнулась Вероника. — Громкий звук всегда воспринимается как угроза.

— Именно, — кивнул Альберт Карлович, и его лицо приняло серьёзное выражение. — Этот выстрел очень показателен. Мы живём, наслаждаемся солнцем, любуемся морем, но где-то рядом, за фасадом этой безмятежности, всегда стоит заряженное орудие. Мы его не видим, мы о нём забываем, но оно готово выстрелить в любой момент. — Профессор помолчал и поднял взгляд на Клима: — Это натолкнуло меня на мысли о наших с вами изысканиях, Клим Пантелеевич. О том, кого мы ищем.

— И к чему вы пришли?

— Ваш рассказ о посещении морга, которым вы поделились по дороге в это чудное место, пробудил во мне воспоминание об одном деле из петербургской практики. Оно во многом схоже с тем, что происходит сейчас. Мы столкнулись тогда с душегубом такой изощрённости, что полиция буквально зашла в тупик. Он действовал настолько аккуратно, искусно и дотошно в планировании преступлений, что сыщики не имели никаких зацепок.

Ардашев с интересом подался вперёд:

— Значит, он сохранял полную вменяемость? Осознавал последствия поступков?

— Более чем, — кивнул Ленц. — В том-то и ужас. Мы привыкли считать, что маниак чаще всего это буйнопомешанный. Но это заблуждение. Тот субъект страдал от тяжёлого душевного изъяна, называемого нами «нравственное помешательство» или «психопатия». А некоторые мои коллеги склонны видеть в этом навязчивые идеи, смешанные с признаками раннего слабоумия. Но суть одна — это зло в чистом виде, облечённое в человеческую плоть.

— А имелись ли на телах его жертв признаки насильственного любодеяния? — деликатно поинтересовался Клим, подбирая термин из Уложения о наказаниях, дабы не смущать Веронику.

— Нет, — твёрдо ответил профессор. — В том-то и дело. Никаких следов посягательства на честь. Для него актом обладания служило само убийство. Лишение жизни заменяло ему всё остальное.

— Но как превращаются в таких чудовищ? — спросил Ардашев, глядя в глаза психиатру. — Он рассказывал что-нибудь о себе? Возможно, признался, что дьявол жил в нём с самой колыбели?

— Вы не поверите, но именно так он и сказал на допросе: «Я родился с дьяволом в сердце», — грустно усмехнулся Альберт Карлович. — Но, как человек науки, я знаю, что дьяволами не рождаются. Ими становятся. Подобное извращение ума берёт начало, как правило, в ранние годы. Когда ребёнок сталкивается с пренебрежением родителей или, того хуже, с насилием, его душа черствеет, и он замыкается в себе. Он уходит в область фантазий, создаёт иллюзорный мир, где выступает не жертвой, а вершителем судеб. Он стремится превратиться из жертвы в палача. Начинает мечтать о чужой боли, чтобы хоть так возвыситься над собственной беспомощностью.

— Но ведь случился какой-то толчок? — предположил Ардашев. — Миг, превративший фантазии в реальность?

Профессор снял шляпу и вытер платком лысину, словно его вдруг бросило в жар.

— Случился, — глухо произнёс он. — Подопечный поведал мне об этом. Он не всегда убивал. До тридцати лет жил тихо, как мышь. Но однажды оказался на Варшавском вокзале в Петербурге. На его глазах разыгралась трагедия. Женщине сделалось дурно, она оступилась и упала с перрона прямо под колёса влетающего на станцию поезда.

Вероника ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Он стоял в первом ряду, — продолжил Ленц, глядя куда-то сквозь кипарисы, — и всё видел. Видел, как поезд перерезал несчастную пополам, как хлынула кровь, слышал крики толпы… Нормальный человек испытал бы шок, ужас, отвращение. А он… Пациент признался мне, что в ту секунду почувствовал удовольствие, неведомое ранее. Его охватило невероятное, пьянящее возбуждение. Вид чужой смерти, разорванной плоти послужил для него роковым толчком. Убийца понял: вот он, тот самый источник жизненной силы, столь необходимый ему для существования. И дальше он уже не мог без этого обходиться. Ему требовалось снова и снова возвращать ощущение всемогущества и восторга.

— Каков же его психический склад? — не унимался Клим, пытаясь отогнать жуткую картину. — У таких людей наверняка вежливая, но неискренняя речь?

— Вы совершенно правы, — подтвердил Ленц. — Злодей обладал мягким, вкрадчивым голосом. Он умел расположить к себе, казался кротким. Но это маска. За ней скрывалось болезненное самолюбие. Начисто отсутствовали раскаяние и сострадание. Чужая боль для него — пустой звук. Он лжив, изворотлив и легко подчиняет себе окружающих, играя на их чувствах, как на расстроенном пианино. При этом субъект подвержен внезапным порывам. Он испытывает болезненную жажду возбуждения, тех острых впечатлений, которых лишена повседневность. И в моменты приступов он полностью теряет власть над собой.

— Позвольте, Альберт Карлович, но ведь это меняет всё дело! — воскликнул Ардашев, уловив важную деталь. — Тот несчастный чиновник с женскими поясами, упомянутый вами на днях, являлся жертвой собственной болезни. Его разум раскололся, одна половина не ведала, что творит другая.

— Совершенно верно, — кивнул профессор. — Это истинное безумие, amentia[26].

— А субъект, описанный вами сейчас, совсем иная порода, — настаивал Клим, подавшись вперёд и заглядывая в глаза собеседнику. — Этот «вокзальный демон» расчётлив, он в здравом уме, всё помнит и, главное, наслаждается содеянным. И именно поэтому я снова думаю о Жане. Почему вы так решительно исключаете его? Разве Бюжо не такой же хищник?

Профессор попытался возразить, но Ардашев не дал себя перебить:

— Посмотрите на него: он ловко управляет богатыми одинокими дамами, втирается в доверие, изображает страсть, а сам внутри холоден, как лёд. Жалость полностью отсутствует, он существует за чужой счёт. Где гарантия, что, обобрав жертву до нитки, мерзавец не убивает её с тем же циничным умыслом и извращённым наслаждением, присущим вашему второму пациенту?

— Вы смешиваете понятия, мой друг, — возразил профессор, покачав головой. — Жан Бюжо, безусловно, личность порочная. Он — классический паразит, трутень в человеческом улье. Но его цель — комфорт, нега, роскошь. Убийство же — это риск, это грязь, это, в конце концов, тяжёлый физический труд. Зачем ему губить курицу, несущую золотые яйца? Тот, о ком я говорил, — иной. Для него смерть — это самоцель, экстаз, тёмное таинство. Жан же, простите за прямоту, слишком ленив и труслив для подобной работы.

— А если курица перестала нестись? — жёстко парировал Ардашев, сжимая рукоять трости. — Или, что хуже, начала громко кудахтать, угрожая разоблачением? Разве страх потерять всё не способен толкнуть его на крайние меры? Вы говорите о лени, но я вижу в нём голую рассудочность. Чулок, бабочка, куколка — всё это служит лишь дьявольски хитрым способом обмануть полицию. Показать: убийца — некий мифический сумасшедший эстет, а сам Жан — просто легкомысленный альфонс, сбежавший от страха. Ведь, согласитесь, лучшая личина для маниака-убийцы — личина дурака и мелкого мошенника.

Вероника, до этого молча слушавшая их спор, вдруг обратилась к отцу, не отрывая взгляда от сверкающей глади бухты:

— Папа, мне кажется, Клим Пантелеевич прав, — тихо произнесла она. — В Жане таилось что-то зловещее. Вы говорите о лени, но я вспоминаю тот момент, когда видела его на журфиксе у княгини Юрьевской. Мельком, издали. Я даже лица его толком не разглядела. Но сердце подсказывает: такой человек не остановится ни перед чем.

Ленц нахмурился, постукивая пальцами по набалдашнику трости. Слова дочери, обладающей тонким чутьём, и аргументы Ардашева явно поколебали его уверенность.

— Хм… Вы ставите вопрос ребром, друзья мои. И, признаться, ваша логика пугает. Действительно, психопатия часто идёт рука об руку с полной нравственной распущенностью. От жизни за счёт других до их уничтожения — всего один шаг. В нашей науке, знаете ли, не принято зарекаться. Если Бюжо действительно поражён так называемой нравственной тупостью и не ведает сострадания, то для него нет разницы между кражей кошелька и убийством. Он вполне способен оказаться тем самым волком в овечьей шкуре. Если алчность в нём слилась с жаждой крови, тогда, Клим Пантелеевич, мы имеем дело с противником куда более опасным, чем я предполагал.

— К сожалению, это так, — кивнул Ардашев, поднимаясь со скамьи и опираясь на парапет смотровой площадки, внизу беззаботно шумела нарядная Ницца, залитая ярким полуденным солнцем. — И самое скверное, профессор: этот хищник не прячется в подворотнях с ножом, как ваши петербургские душегубы. Он носит безупречные манжеты, знает толк в винах и улыбается нам при встрече. Зло со светскими манерами, Альберт Карлович. Оно вышло на променад. И оттого представляет исключительную опасность.

— Пойдёмте, — Клим предложил руку Веронике. — Пушка пробила полдень, а это значит, что нам пора возвращаться.

Они начали спуск обратно к ландо по извилистой дорожке.

Внизу, в городе, кипела жизнь, но теперь Ардашев смотрел на последние события совсем иначе. Слова профессора о маске добропорядочности заставили его заново перебрать в уме всех, кто мог скрывать лицо душителя за безупречной светской улыбкой.