В 1964 году моя мать, бабушка и тетя предприняли экстренные юридические действия. Так больше продолжаться не могло. Этого негодяя нужно было стереть с лица земли — он представлял опасность для своей бывшей жены, для своего сына, для всех. Ходатайства. Показания. Судьи. Нам нужно было немедленно получить судебный запрет: моему отцу больше нельзя было приближаться ко мне.

У меня нет подробностей, но эта процедура завершилась в конце года. Его право на свидания с ребенком было отменено. Судьи даже распорядились полностью запретить любые контакты. Это было возвращение к миру, спокойствию, если не безмятежности… Отныне мой отец будет не более чем упущением. Невысказанной правдой. Табу.

Кстати, хочу сказать кое-что. Жан-Клод так сильно терроризировал мою семью, что мы забыли, кем он был на самом деле: неудачником, никем, поддерживаемым отцом, ни на что не годным, кроме как на пьянство и подделку рецептов. В общем, трагическим клоуном.

Я перечитываю этот отрывок из показаний моего дяди Жан-Луи от 20 мая 1964 года, касающихся визитов моего отца:

«В прошлом месяце он ушел, неосознанно надев мою куртку. В тот момент за мной пришел мой друг Филипп Бойер. Мы оба спустились вниз, чтобы найти его. Он был в кафе через дорогу, пил аперитив. Мы обменялись куртками; он выглядел взбешенным. Через полчаса мы увидели его на террасе в Сен-Манде, сидящим за столиком с напитком».

Итак, первым делом после визита ко мне (и после того, как в тот день он обжегся сигаретой) Жан-Клод решил пойти выпить в бар через дорогу. Через полчаса то же самое произошло в другом кафе. И так далее.

Посмотрите на него. Локти крепко упираются в стол, обеими руками он сжимает стакан, боясь, что тот может упасть (не так давно он порезал руку, когда стакан разбился между пальцами). У него лицо могильщика. В нем больше нет ничего живого, кроме желания причинять вред.

Её красота? С каждым днём она всё больше увядает. Безжизненные глаза, опухшие черты лица, усталое выражение. Зрачки сверкают яростью, но они мягкие, тусклые, притуплённые алкоголем.

Таким был и мой отец. Тряпичная кукла, которая, если бы не была такой страшной, была бы посмешищем. Бедняга, который ходил со стетоскопом на шее, клоун, который всегда надевал не ту куртку… Пьяница, которого часто приходилось провожать до машины, потому что он не мог стоять на ногах.

Я никогда не выносил пьяных людей. Вид пьяного мужчины никогда не вызывал у меня смеха. Наоборот, опьянение вызывает у меня невыносимое чувство дискомфорта. Что касается меня, то редкие случаи, когда я терял связь с реальностью, чрезмерно увлекаясь шампанским, наполняли меня стыдом. Я испытываю острое чувство вины при мысли о том, что запустил себя, что утратил всякое достоинство…

Это может показаться простым, но падение моего отца глубоко укоренилось во мне, сделав меня невосприимчивым к малейшему намеку на предательство. Я, всегда сопротивлявшийся любой власти, исключенный из каждой средней школы, никогда не терпеть офисную жизнь — что ж, когда дело доходит до личной жизни, у меня всегда был военный склад ума. Мой рабочий график похож на график матроса на вахте: встаю каждое утро в три часа, без исключения. Десять страниц написано ежедневно, иначе я чувствую, что день прошел неудачно.

Кого же мы благодарим? Спасибо, папа.