Теперь я круглосуточно забочусь о внуке, и это яркая, волнующая радость, которая каждый день горит, словно благоухание. Но я тоже боюсь. Улицы нашего района больше не безопасны. Мы стали легкой мишенью, особенно учитывая наш распорядок дня. Поэтому каждый день после обеда я вожу Жан-Кристофа на небольшую площадь дальше по бульвару Сульт, к воротам Доре. Пока он играет в песочнице, я затаиваю дыхание. Я бросаю на него пристальные взгляды, наблюдаю за входными воротами, за тенью каждого дерева.

Однажды, сидя на своей обычной скамейке, одной из тех зеленых, волнообразных моделей, я вязала, не отрывая глаз от Жан-Кристофа. Внезапно, за каштаном, я увидела нелепую фигуру: человека в белом халате, со стетоскопом на шее. Я замерла: это был Жан-Клод, переживавший медицинский «кризис».

Собирается ли он забрать Жан-Кристофа? Ударить его? Причинить ему боль? Тихий голосок в глубине моего сознания твердит мне не двигаться. Я не должен провоцировать зверя. На одном колене Жан-Клод расстегивает пальто ребенка и, приложив раструб своего инструмента к его груди, просто осматривает его.

Наконец, он присоединяется ко мне и с задумчивым выражением лица говорит:

– Всё в порядке. Жан-Кристоф здоров.

Сумасшедший исчезает. Я бросаюсь к малышу и собираю лопату, ведро и грабли. На сегодня всё. Прогулка прервана. Рептилия может вернуться.

И так проходят дни. Мишель, возвращаясь домой с работы, подумала, что за ней следят. Я же, гуляя по магазинам, заметила необычную фигуру. Мы тоже стали жертвами слухов. В дверь звонят незнакомцы, якобы с благими намерениями, которые подслушали, как Жан-Клод в кафе хвастался каким-то дьявольским планом — похищением, нападением, местью…

Мы серьезно относимся к каждой новости. Иногда мы сообщаем в полицию, но угроза — это не преступление, слух — не доказательство. Чаще всего мы прячем Жан-Кристофа в других домах. У меня четверо братьев и сестер, все женаты, все добрые: все они — потенциальные убежища. Жан-Кристоф живет как беглец, переезжая из одного укрытия в другое, с одного адреса на другой.

Каждый раз, когда я оставляю его на попечении семьи, я наблюдаю за ним, с жгутом на шее. Ему скоро исполнится два года. О чём он думает? Что он понимает?

Я не учёный и не интеллектуал, но у меня есть убеждение: дети наделены шестым чувством. Они способны воспринимать невыразимые чувства, неосязаемые ощущения, возможно, даже частицы, природу которых мы ещё не знаем.

В младенчестве Жан-Кристоф был погружен в околоплодные воды, пропитанные болью. С самого рождения он развивался в атмосфере насилия и хаоса. Теперь он растет в атмосфере всеобщей паники. Несмотря на все наши усилия обеспечить ему нормальную жизнь, притвориться спокойным и беззаботным, чего на самом деле не существует, наши тихие разговоры, наши испуганные взгляды, наши полусловесные обмены репликами по-прежнему несут на себе отпечаток ужаса. Этот отпечаток продолжается. Ему невозможно выйти невредимым.