После ужина снова собрались в КША — очень удобная и многофункциональная вещь оказалась, особенно для хозяина, у которого кровать за стенкой.

— Если наши вагоны и платформы, на которых прибыли сюда, за ночь никто не сопрёт, если не будет проблем с маневровыми паровозами и пары десятков других возможных «если», то завтра к обеду погрузку закончим.

— Великое дело — опыт!

— Ага, а ещё то, что на каждой платформе осталось лежать всё, что нужно для закрепления на ней конкретной единицы техники. И то, что вещевое имущество вообще не выгружалось.

— Местные железнодорожники сами заинтересованы в том, чтобы отправить нас как можно быстрее: все запасные, подъездные и половину маневровых путей у них заняли. И на этой станции, и на соседней и, частично, даже между ними.

И, увидев мой удивлённый взгляд, пояснил:

— Там когда-то давно разъезд был, потом построили второй путь, но с другой стороны от первого, кусок путей остался. Вот, теперь и там наш состав стоит. Так вот, я же сразу сказал, что никто никуда не поедет, пока не будет загружен последний ящик и последний охранявший его боец. И у железнодорожного начальства уже висит на стенке в рамочке график, согласно которому они нас отсюда отправлять собираются. Кстати, господин гвардии капитан, — Нюськин обратился к Вишенкову, традиционно опуская приставку «штабс-» и заставляя собеседника, который ещё и к званию гвардии поручика-то не слишком хорошо привык, невольно подобраться. — Наш график готов? Кто из офицеров отправится первым составом, чтобы организовать разгрузку в Озерище?

Да, нам снова придётся проехать через Смолевичи, а потом возвращаться обратно вдоль той же железной дороги, поскольку на нашей станции просто нет возможности обеспечить выгрузку техники, личного состава и имущества, не парализовав при этом работу всей ветки. В Плисе (или Плиссе — пишут и так, и этак, кто во что горазд, в том числе в официальных документах; а местных лучше вообще не спрашивать: если повезёт, то просто пожмёт плечами, а если нет, то начнётся что-то в стиле «строго говоря, должно быть вообще „Пелёсса“, поскольку семьсот лет назад…» и так на полчаса) путей в достатке, но возможности по выгрузке техники весьма ограничены. Плюс нельзя мешать работе складов. Плюс дорога оттуда к владениям барона Шипунова, конечно, есть, и ею даже несколько раз пользовались по необходимости, но… И сама дорога такая, что её можно записывать в «минусы», и то, что с ней сотворит при прохождении наша колонная цензурными словами не описывается. Так что придётся делать крюк, никуда не денешься.

— Так точно, всё составлено и доведено до личного состава.

А я сидел и думал — проситься в первый состав, чтобы после разгрузки подремонтировать технику, или в Москве сесть на пассажирский поезд в расчёте обогнать вереницу товарных составов и, сойдя в Смолевичах, заехать домой и потом уже встречать батарею в месте выгрузки? Решил, что как минимум до Москвы этот вопрос терпит, а вот узнать про окончание военной кампании хочется уже сейчас. Потому, дождавшись, пока закончится обсуждение текучки, спросил:

— Так что там дальше было, после предгорий?

— Горы были. До гор нас, правда, один раз подловить хотели. Вот тут и сработала убеждённость противника в том, что у нас угол горизонтальной наводки ограничен. Налетали с тыла и немного сбоку, если по часам смотреть, то где-то с пяти часов или с половины пятого. Причём в момент, когда наша мотопехота снова вместо того, чтобы нас непосредственно прикрывать где-то ещё каталась. После этого налёта вас, Юрий Викентьевич, отдельно благодарили много раз за турели на самоходках, которые для самообороны расчёта. До того только бурчали, что, мол, толку никакого, на ходу не используешь, для этого ведь кузов раскрыть надо, а во время стрельбы прикрытие должно быть. Должно, а не было.

Но восемь «Крон» с самоходок, плюс с двух ПКНП, плюс с одной «рыдашки», что по случаю на батарее оказалась — тоже неплохо поработали. Потом мы стволы развернули на нужный угол, правда, пришлось бить заградительным и на дистанции, близкой к минимальной, а потом и вовсе не минимально допустимой. Потом казаки подоспели, фланговым ударом снесли остатки. Но к огневым некоторые ухари прорвались, и это был третий раз, когда батарея понесла одномоментные серьёзные потери.

— Через заградительный огонь тяжёлых миномётов и под обстрелом из дюжины «Крон»⁈ Сколько же их там было, и как вообще умудрились⁈

— Так они какой-то алхимией злобной накачаны были до «стеклянных» глаз и зелёной пены из пасти. Как потом наш доктор сказал, они бы в течение часа максимум передохли все, но до того — не знали ни боли, ни страха, ни сомнений в полученном приказе.

— Ну, в любом случае их появление — это явный про… промах того, кто должен был за охрану тыла отвечать!

— Так-то да, но пострадавшим не легче от того, что какого-нибудь майора на солнышке высушат, после того, как без смазки попользуют. Но польза в том, что как минимум один взвод с БТРами у нас в непосредственном прикрытии оставлять стали всегда, неважно, есть рядом другие войска или нет.

— А потом были горы. В которых польза от полковых пушек резко снизилась, только если на входе в долину поставить и лупить вдоль неё, или вкопать на перевале и встречать картечью всех, кто попытается этот перевал пройти без разрешения. Зато миномёты заиграли новыми красками, в первую очередь для тех, кто пока не особо понимал, в чём их отличие от «нормальных» пушек. Очень интересно получалось порой.

— Вот-вот. Противник готовится оборонять ущелье, или долину, укрепления строит, засады ставит. А мы или груздевцы разворачиваемся спокойно в соседней долине, до которой по прямой где-то километра два-три, по хоть сколько-то проходимой тропе — не меньше пятнадцати, а по более-менее похожей на дорогу — все пятьдесят. Разворачиваемся — и по той самой прямой, перекидным огнём через хребет, по корректировке через мобилеты разносим там вдребезги всё, что наше командование на месте посчитало лишней деталью в рельефе. Пару раз, правда, перестарались, и там небольшой оползень случился…

— Это не мы перестарались, а у них шоры слишком хрупкие!

— Вот-вот. Короче говоря, в большинстве случаев даже не знали, что именно обстреливаем. Азимут, дальность, тип снаряда, корректировка, вторая, перенос огня… Просто работа, как навоз из курятника вычищать или яму копать, не зная даже, для чего она.

— Ещё «Кроны» турельные с их углом наведения восемьдесят семь градусов и БЗТ снарядом свою пользу несомненную доказали.

— Это да! Повадились было местные залезать на каменные карнизы или в небольшие пещерки высоко над дорогой и оттуда колонну обстреливать, а то и гранатами закидывать. Им обратно гранату не закинешь — высоко, из миномёта не накроешь — слишком близко, винтовочные пули или в край скалы бьют или сильно выше уходят. А вот трассером — милое дело.

— Неужто пробивал бруствер?

— Может, и такое бывало, точно не знаю, а врать не буду. Но и ударившись о кромку снаряд рассыпался на осколки, которые летели дальше. В том числе — осколки зажигательной шашки. И если в скалу над позицией попасть — тоже смесь хоть частично, но вниз посыплется. И с пещерами та же история.

— И ни один «горный орёл» в одном гнезде с полусотней граммов горящего магния не уживался. Все выпархивали!

— А почему не фугасный или осколочный?

— Во-первых, гадай потом: его там накрыло, временно оглушило или он просто притаился, и потом в спину пальнёт. А во-вторых, обвал в горах — штука страшная, и спровоцировать его взрывом у себя над головой не хочется. Видели турель всю перекрученную?

— Да, и страшно было представить, что там со стрелком случилось.

— Ничего не случилось. Это небольшой обвал сошёл, десятка полтора-два булыжников. Не то сами обвалились, не то какой-нибудь баран скинул, неизвестно.

— Как и то, сколько ног было у того барана, две или четыре.

— Кстати, о баранах. Вот для охоты на них, на четырёхногих, «Крона» совсем не подходит. Как-то подстрелили одного… Голова, копыта, а между ними — мешок с дерьмом, и тот — рваный.

— Вы же сами видели и мне рассказывали, как такой же снаряд на кочевников действовал. Почему же в случае охоты на другой результат рассчитывали⁈

— Стрелок рассчитывал в лоб попасть, мол, голову оторвёт, а туша мясная останется. А попал в грудь, снаряд вдоль всей туши прошёл и через спину перед хвостом вышел…

— Окорока должны были остаться…

— Не знаю, не вникал.

— Ладно, не об охоте речь. Что там дальше с войной-то было?

— Для нас, как уже говорил, война превратилась в работу по перекидыванию груза. Ну, и немного в охоту на «горных орлов», но это в основном разведка работала и чуть-чуть — мотопехота. Очное противостояние вновь началось, когда вышли в большую, примерно километров тридцать на восемьдесят, долину, где столица эмира стояла.

— И только тут началась такая война, к какой мы изначально готовились: с работой разведки, охранением на марше и в местах развёртывания и всем прочим. Ну, и контрбатарейная борьба, если это так можно назвать: у нас дальность стрельбы выше, чем у полевых пушек противника, не говоря уж обо всех их мортирах.

— О, да! Когда мы все смогли лично увидеть и пощупать то, что в Европе считается передовыми образцами этого вида оружия… Та же окопная мортира, которую вестфальцы делают. Ну, калибр с нашим батальонным миномётом совпадает. И заряжание через дуло. И всё на этом! Там железная бочка диаметром сантиметров сорок в самом толстом месте, на салазках с четырьмя ручками для переноски. С вертикальной наводкой при помощи зубчатого сектора, точность наведения — один зуб сектора, это примерно два градуса, точнее — никак. Горизонтальная наводка — поднятием и перекладкой салазок.

— И дальность стрельбы тысяча двести метров, ага.

— И тяжёлые, двадцать один сантиметр которые — то же самое убожество, только размером побольше во все стороны. Один ствол весит разве что чуть-чуть меньше, чем вся наша самоходка, причём с возимым боезапасом и расчётом.

— В общем, Юрий Викентьевич, надо вам легенду менять. Потому что у всех, кто видел наши миномёты и германские мортиры ваш рассказ про то, что якобы «взяли то, что есть и чуть-чуть переделали» воспринимается исключительно как анекдот. Причём очень смешной, но уже немного поднадоевший.

Я, если честно, был немного в шоке, не ожидал, что разница будет настолько разительна. Да и дед подливал масла в огонь, параллельно с рассказом офицеров вставляя описания артиллерийских уродцев из его мира.

«Да, Юра, немного не учли разницу в скорости развития разных отраслей. У вас самые лучшие, передовые и секретные артиллерийские системы где-то на уровне наших 1903–1905 годов. Стрелковка и вовсе застряла где-то в конце 1880-х, на уровне первых „мосинок“ в лучшем случае. При том, что в целом уровень развития мира на уровне конца наших двадцатых и даже начала тридцатых годов нашего двадцатого века».

«И к чему ты это сейчас напоминаешь?»

«Так наш батальонный миномёт — вариация оружия из моего мира образца тридцать восьмого года, причём с доработками сороковых».

«Тридцать лет опережения?»

«Ага, тридцать лет, в которые вместилась Первая мировая война и подготовка ко Второй. С соответствующим ускорением всех оружейных процессов».

«И что делать⁈»

«А что сейчас сделаешь? Улыбаемся и машем, улыбаемся и машем. О, кстати, окопная мортира похожа, судя по описаниям, на то, что у нас немцы в Первую мировую использовали. Только там салазки на колёсный станок заменили. Так что тут вестфальцы, в каком-то смысле, обогнали историю лет на десять!»

«С таким убожеством⁈»

«Зажрался ты, Юра. Убожеством был британский миномёт Ливенса. Эту хреновину калибром восемь дюймов для выстрела тупо закапывали в землю под углом сорок пять градусов. Точность наведения — куда-то в сторону врага, корректировка прицела — методом перезакапывания. Между снарядом и стволом спокойно помещалась пара проводов, по которым подрывался электрический запал. Но баллон с отравой или зажигательным составом это метало на полтора километра».

«Серьёзно⁈ В землю закопать перед выстрелом⁈»

«Ага, там опорная плита была в диаметре всего где-то вдвое больше ствола. Приходилось. Правда, в те же годы в той же Британии появился миномёт конструкции капитана Стокса — первый в мире построенный по схеме мнимого треугольника, как наш батальонный».

Офицеры мою появившуюся из-за внутреннего диалога задумчивость за недоверие. И стали убеждать:

— Честное слово, Юрий Викентьевич, убожество полное! Сами посмотрите дома, вы затрофеили кое-что.

— Ну, маленький посмотрю, а вот большой…

— Кхм… Тут такое дело…

— Да, понимаете, когда мы осматривали повреждённую мортиру… Чисто случайно, да… Чисто случайно рядом оказалась наша передвижная мастерская… С «гусём»…

— Да, и три грузовика, которые из-под мин освободились…

— Стоп, вы что, втихаря спёрли мортиру? Ту, что двести десять миллиметров⁈ Она же четырнадцать тонн весит, если я правильно помню!

— Двадцать один сантиметр, так в документах написано… Ну, четырнадцать тонн на три пятитонных грузовика помещаются, если немножко подумать…

— Вы и документацию свистнули… Ну, что сказать? Молодцы! Надо же что-то в наш музей боевой славы ставить! Вы же орудие из строя вывели?

— Да.

— И расчёт с охраной тоже вы разогнали. Значит, ваш трофей, по всем законам.

— Там ещё пехота была, которая территорию занимала.

— Нет-нет-нет, к моменту прихода пехоты это было уже брошенное противником имущество! Причём не просто так брошенное, а под вашим огневым воздействием! Так и запишем в документах.

— В каких⁈

— О взятии трофея. Как же мы её в музее выставим, если до того официально не оформим⁈

— Мы думали изучить — и потихоньку на металлолом пустить, вроде как и не было ничего такого…

— Нет-нет, никаких «втихаря на металлолом»! Поставим на Изнанке, в военном городке, перед въездом в часть, сбоку от ворот. Эх, ещё бы броневик с выставки в Москве утащить, когда она закончится — напротив мортиры поставить…

Услышав, что я не только не против подобной операции по вывозу с поля боя трофея, но и всецело поддерживаю идею, более того, собираюсь сделанное моей бандой узаконить офицеры сильно расслабились. Настолько, что чуть было не забыли рассказать мне концовку своих похождений. Пришлось возвращать из светлого будущего, где они фотографируются на фоне трофея в героическое прошлое, пусть и только мысленно.

— Ну, а что там рассказывать? Обложили городишко. Там стены, правда, целее, чем в Ширанде, да в три линии, а толку? Три дня до него пробивались, убедились, что кавалерия в конном строю не играет ни против картечных залпов современных пушек, ни против пулемётов, ни против заградительного огня миномётов. А тем более — если это всё или почти всё сразу, в одном месте.

— Точно — вымирающий род войск.

— А на поле боя так и в буквальном смысле, причём очень быстро и массово вымирающий.

— Думаю, драгуны ещё будут востребованы, ближайшие лет пятьдесят — точно. Как ездящая пехота: в бой — пешим порядком, марш — верхами.

— А ещё для разведки и перехвата караванов на вражеской территории, для охраны и конвоирования пленных.

— С этим успешно справляются всякие иррегуляры из степняков и казаки.

— Вот и пусть справляются.

— Господа, я уже понял, что кавалерия у эмира в попытках контратак кончилась. А с городом что?

— Что-что… Пришли, стали осадным лагерем. По приказу генерала Селезнёва постреляли по территории дворца эмира. Недолго, меньше десяти минут, но купол дворца уронили… Нечаянно…

— Ага, хрупким оказался. Как горы.

— Вот именно! Как купол сложился, пришёл приказ прекратить огонь. А ещё через час ворота открылись, ну, и дальше в полном соответствии с местными традициями: новый эмир вынес голову старого и предложил принести извинения и выкуп.

— Вот только судя по новостям в газетах дальше традиции оказались нарушены.

— Именно что. Генерал приказал «гадость закопать», а всех «участников мятежа» взять под стражу «до выяснения роли в минувших событиях и определения меры персональной ответственности».

— Местные, наверное, удивились?

— Не то слово! Но рыпнуться не посмели. Так что мы ещё две недели постояли вокруг города, пока там новый порядок наводили, благо, что грузовики наши нам вернули, и жилые модули они нам подвезли. Затем понемногу вернулись в Ширанд, там нам дали три дня на то, чтобы привести себя в порядок. Потом — торжественное построение с благодарностями в адрес всех участников боёв, обещание наград и отправление в путь.

— Да, ещё зачитали Указ о назначении генерал-лейтенанта Селезнёва генерал-губернатором Ширандской губернии, а он, в свою очередь, объявил, что площадь, на которой проводилось построение, и которая во время осады служила нам огневой позицией, отныне будет именоваться Миномётной. А центральный проспект — Гвардейским.