Через несколько дней после занятий по взлому замков я пошел на свою первую операцию.

— Снова назревает дело о третьем человеке, — сказал Хью Уинтерборн. — МИ-6 допрашивает одного из своих офицеров — парня по имени Филби. Они хотят, чтобы мы предоставили микрофон.

Я кратко познакомился с Кимом Филби во время моего первого визита в Леконфилд-хаус в 1949 году. Я был в кабинете Камминга, обсуждал работу для Брундретта, когда Филби просунул голову в дверь. Он немедленно извинился за то, что побеспокоил нас.

— Нет, входи, Ким, — сказал Камминг в своей обычной восторженной манере. — Есть кое-кто, с кем ты должен познакомиться.

Камминг объяснил, что меня только что назначили внешним научным консультантом. Филби тепло пожал мне руку. У него было морщинистое лицо, но он все еще выглядел моложаво.

— Ах, да, — сказал он, — это комитет Брандрета. Как я понимаю, американцы очень заинтересованы в этом.

Я сразу же проникся симпатией к Филби. У него были шарм и стиль, и у нас обоих был один и тот же недуг — хроническое заикание. Его только что назначили главой резидентуры МИ-6 в Вашингтоне, и он прощался со своими друзьями в МИ-5 и получал от них различные указания перед своим отъездом. Филби установил тесные связи с МИ-5 во время войны, один из немногих офицеров МИ-6, взявших на себя труд. В то время визит казался типичным проявлением трудолюбия Филби. Только позже стала ясна настоящая причина. Филби расспросил меня о том, что я думаю о науке. Я объяснил, что разведывательные службы должны были начать относиться к русским так, как ученый относился бы к предмету, — как к явлению, подлежащему изучению с помощью экспериментов.

— Чем больше ты экспериментируешь, тем больше узнаешь, даже если что-то идет не так, — сказал я.

— Но как насчет ресурсов? — спросил Филби.

Я утверждал, что война показала, что ученые могут помочь в решении разведывательных задач, не обязательно нуждаясь в огромном количестве нового оборудования. Кое-что, конечно, было необходимо, но более важным было использовать уже имеющиеся материалы модифицированными способами.

— Возьмем оперативные исследования, — сказал я, имея в виду первую программу противолодочных исследований на флоте во время войны. — Это имело огромное значение, но все, что мы, ученые, сделали, — это более эффективно использовали оборудование, имеющееся у военно-морского флота.

Филби, казалось, был настроен скептически, но сказал, что учтет мои соображения, когда по прибытии в Вашингтон узнает мнение американцев по этому вопросу.

— Я загляну к тебе, когда вернусь, — сказал он. — Посмотрю, как у тебя дела.

Он любезно улыбнулся и ушел.

Два года спустя Берджесс и Маклин дезертировали. Прошло некоторое время, прежде чем Камминг упомянул эту тему, но к 1954 году я собрал достаточно фрагментов от него и Уинтерборна, чтобы понять, что Филби считался главным подозреваемым для Третьего человека, который предупредил двух перебежчиков. В 1955 году он был уволен неохотно МИ-6, хотя он ни в чем не признался. 23 сентября 1955 года, через три недели после того, как я официально присоединился к МИ-5, наконец-то была опубликована долгожданная «Белая книга» по делу Берджесса и Маклина. Пресса разозлилась на нее. К тому времени имя Филби было хорошо известно на Флит-стрит, и очевидно, что публичное обсуждение этого вопроса было лишь вопросом времени.

В октябре МИ-5 и МИ-6 были проинформированы о том, что вопрос о Третьем человеке, вероятно, будет поднят в палате общин, когда она вновь соберется после перерыва, и что министру иностранных дел придется сделать заявление о ситуации с Филби. МИ-6 было приказано написать обзор дела и вызвать Филби на еще один допрос. Они, в свою очередь, попросили отдел А2 МИ-5 предоставить средства записи для допроса.

Мы с Уинтерборном взяли такси до конспиративной квартиры МИ-6 недалеко от Слоун-сквер, где Филби должен был встретиться со своими следователями. Комната, выбранная МИ-6, была скудно обставлена — только узорчатый диван и стулья вокруг маленького столика. Вдоль одной стены стоял древний буфет с телефоном на крышке.

Поскольку было важно получить как можно более высокое качество записи, мы решили использовать высококачественный микрофон BBC. Речь с телефонного микрофона получается не очень хорошей, если она невысокого уровня. Мы подняли половицу рядом с камином с той стороны, на которой обычно сидел Филби, и вставили под нее микрофон. Мы установили усилитель для подачи микрофонного сигнала на телефонную пару, с помощью которой почтовое отделение договорилось о передаче сигнала обратно в Леконфилд-хаус.

Центр расшифровки был спрятан за дверью без опознавательных знаков на другом конце коридора от столовой для персонала МИ-5, и доступ туда разрешался только избранным офицерам. Рядом с дверью были звонок и металлическая решетка. Хью Уинтерборн представился, и автоматический замок с лязгом открылся. Прямо напротив входной двери находилась дверь, ведущая в большую квадратную комнату, в которой все записи производились служащими Генерального почтового отделения. Когда материал был записан, Генеральное почтовое отделение могло передать его расшифровщикам МИ-5, но было незаконно позволять МИ-5 отслеживать прямые линии почтового отделения (хотя иногда они отслеживались, особенно Уинтерборном или мной, если что-то вызывало трудности или было очень важным). Телефонные перехваты записывались на цилиндры диктофона, а схемы микрофонов — на ацетатные граммофонные диски. Эта комната была Вавилонской башней МИ-5. Записи были переданы женщинам, которые расшифровали их в маленьких комнатах, расположенных вдоль центрального коридора.

Отделом руководила Эвелин Грист, внушительная женщина, которая была в МИ-5 почти с самого начала. Она была фанатично предана Вернону Келлу и все еще мрачно говорила об ущербе, который Черчилль нанес Службе, уволив его в 1940 году. В ее глазах с тех пор путь разведки шел под уклон.

Хью Уинтерборн организовал ретрансляцию связи в закрытую комнату в дальнем конце. Мы сели и стали ждать начала допроса. На самом деле назвать это допросом было бы пародией. Это было интервью внутри МИ-6. Филби вошел, и его дружелюбно приветствовали трое бывших коллег, которые хорошо его знали. Они мягко повели его по знакомой местности. Сначала его коммунистическое прошлое, затем его карьера в МИ-6 и его дружба с Гаем Берджессом. Филби заикался и заикался и заявлял о своей невиновности. Но, слушая бестелесные голоса, ложь казалась такой очевидной. Всякий раз, когда Филби запутывался, тот или иной из его вопрошающих подсказывал ему приемлемый ответ.

— Ну, я полагаю, такое-то и эдакое могло бы быть объяснением.

Филби с благодарностью соглашался, и интервью продолжалось. Когда картина становилась ясной, Уинтерборн приводил Камминга, который врывался в кабинет с лицом, подобным грому. Он слушал несколько мгновений, хлопая себя по бедру. «Жукеры собираются оправдать его!» — пробормотал он. Камминг незамедлительно отправил протокол Грэму Митчеллу, главе контрразведки МИ-5, с нехарактерно резкой оценкой обеления МИ-6. Но это не помогло. Несколько дней спустя Макмиллан выступил в палате общин и снял с него обвинения. Я впервые осознал, что присоединился к Зазеркальному миру, где простые, но неприятные истины были изгнаны прочь. Это была схема, которая должна была повторяться снова и снова в течение следующих двадцати лет.

Интервью с Филби дало мне мой первый опыт работы в империи слежки МИ-5. Седьмой этаж был, по сути, лишь частью сети помещений. Самой важной станцией была штаб-квартира Отдела специальных расследований Генерального почтового отделения недалеко от собора Святого Павла. У МИ-5 был набор комнат на втором этаже, которым управлял майор Денман, старомодный военный буфетчик с тонким чувством юмора. Денман осуществлял физический перехват почты и установку телефонных прослушек на основании ордеров Генерального почтового отделения. Он также размещал и руководил лабораторией для технических исследований МИ-5 в области способов обнаружения и пересылки секретных записей. В каждом крупном сортировочном отделении и обменном пункте в стране была комната Отдела специальных расследований под контролем Денмана, предназначенная для прослушивания почты. Позже мы переместили лаборатории в лабораторию Генерального почтового отделения в Мартлшеме, Саффолк. Затем, если письмо, которое было вскрыто в соборе Святого Павла, требовало дальнейшего внимания, его отправляли курьером на мотоцикле в Саффолк.

Вдоль всего помещения в главном офисе Денмана стояли столы на козлах. На каждом столе лежала почта, адресованная разным адресатам: лондонские письма с одной стороны, Европейские — с другой, а за «железным занавесом» — с третьей. Около двадцати техников Генерального почтового отделения работали за этими столами, вскрывая почтовые отправления. Они были в резиновых перчатках, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и у каждого мужчины рядом с собой была сильная лампа и дымящийся чайник. Иногда использовалась традиционная техника расщепления бамбука. Она была древней, но все еще одной из самых эффективных. Расщепленный бамбук вставляется в угол конверта, который подставляется под яркий свет. Поворачивая бамбук внутри конверта, письмо можно свернуть вокруг разреза и осторожно вытащить.

Там, где на письме был обычный напечатанный адрес, его иногда вскрывали и на его место вкладывали новый конверт, напечатанный на машинке. Но до конца моей карьеры нам так и не удалось тайно вскрыть письмо, которое было заклеено скотчем по краям. В этих случаях МИ-5 принимала решение о том, вскрывать ли письмо и уничтожать его или отправлять дальше в заведомо открытом состоянии. Управляемые педалью камеры микрофильмирования копировали вскрытую почту, и затем отпечатки регулярно отправлялись сотрудником, ответственным за перехват, в Регистратуру для регистрации.

Самым ценным подарком Денмана было письмо в рамке, которое висело на дальней стене. Оно было адресовано видному члену коммунистической партии, почту которого регулярно перехватывали. Когда письмо было вскрыто, техники почтового отделения были удивлены, обнаружив, что оно было адресовано МИ-5 и содержало напечатанное на машинке сообщение следующего содержания: «МИ-5, если вы вскроете это, вы грязные ублюдки». Денман классифицировал это как «непристойный пост», что означало, что по закону он не был обязан отправлять его на адрес обложки.

На самом деле Денман был очень разборчив в ордерах. Он был готов установить прослушку или перехватить адрес без ордера только при строгом понимании того, что таковой будет получен как можно скорее. МИ-5, однако, разрешили запросить форму проверки писем без ордера. Мы могли бы записать на конверте все, что угодно, например его происхождение и назначение, а также дату отправки, при условии что мы на самом деле его не открывали. Денман, как и все в почтовом отделении, кто знал об этой деятельности, был в ужасе от того, что роль почтового отделения в перехвате телефонных разговоров и почты была раскрыта. Они не так сильно беспокоились о зарубежной почте, потому что ее можно было задерживать в течение нескольких дней, не вызывая подозрений. Но они всегда стремились как можно скорее доставить внутреннюю почту к получателю.

Ответственность за выдачу ордеров лежит на заместителе генерального директора МИ-5. Если офицер хотел прослушивания или подслушивания, он должен был написать запрос для DDG, который затем обращался к заместителю секретаря Министерства внутренних дел, ответственному за МИ-5. Заместитель госсекретаря сообщал, представляет ли заявление какие-либо проблемы. Раз в месяц министр внутренних дел проверял все заявления. Как и почтовое отделение, Министерство внутренних дел всегда очень щепетильно относилось к проблеме перехватов, и они всегда строго контролировались.

Помимо собора Святого Павла, здесь был также Доллис Хилл, довольно уродливое викторианское здание на севере Лондона, где в 1950-х годах располагалась исследовательская штаб-квартира Генерального почтового отделения. Джон Тейлор управлял своей небольшой экспериментальной лабораторией для МИ-5 и МИ-6 в подвале за дверью с надписью «Исследовательское подразделение специальных расследований Генерального почтового отделения». Помещения были темными и переполненными и совершенно непригодными для работы, которая велась внутри.

Когда я присоединился к МИ-5, лаборатория Тейлора была завалена работой по Берлинскому туннелю. Совместная команда МИ-6/ЦРУ в феврале 1955 года проложила туннель под русским сектором Берлина и установила прослушивание центральных коммуникаций советского военного командования. Фактическое электрическое прослушивание осуществлялось персоналом почтового отделения. И ЦРУ, и МИ-6 были потрясены огромным объемом материалов, собранных в туннеле. С Востока поступало так много необработанных разведданных, что они буквально затопляли ресурсы, доступные для их расшифровки и анализа. У МИ-6 был специальный центр расшифровки, созданный в Эрлс-Корт, но они все еще расшифровывали материалы семь лет спустя, когда обнаружили, что Джордж Блейк с самого начала выдал русским туннель. Были и технические проблемы, которые Тейлор отчаянно пытался решить, главной из которых было попадание влаги в контуры.

Лаборатория Тейлора также была занята разработкой новой модификации SF (специальных средств) под названием CABMAN. Она была разработана для активации телефона, даже не входя в помещение, путем излучения на телефон мощного радиолуча. Это сработало, но только на коротких расстояниях.

Они также находились на ранних стадиях разработки устройства под названием MOP. Оно позволяло использовать электрический кабель не только для получения питания подслушивающего устройства, но и для передачи захваченного звука. Это было на ранней стадии, но обещало произвести революцию в деятельности МИ-6, устранив дополнительные зацепки, которые всегда могли выдать тайную операцию по микрофонированию. В первые годы работы в МИ-5 я потратил много времени на то, чтобы разработать правильные спецификации для MOP, и в конечном итоге оно была успешно изготовлена на заводе МИ-6 в Борем Вуд.

Вскоре после интервью с Филби я начал изучать способы улучшения и модернизации седьмого этажа. Оперативный сотрудник, ответственный за прослушивание, предоставил в отдел расшифровки письменное резюме с подробным описанием разведданных, которые, по его мнению, могли быть получены в результате перехвата. Затем сотрудники отдела транскрипции анализировал запись разговора в поисках отрывков, которые соответствовали заданию.

Когда я впервые присоединился, записи обычно записывались на ацетатную пленку, а не на магнитную пленку. Ацетаты сканировались путем «прикладывания» к диску в различных точках для выборки разговора. Если обнаруживалось что-либо относящееся к делу, расшифровщики ставили отметку мелом в соответствующем месте и работали по отметкам мелом. Это была неэффективная и отнимающая много времени операция, но более эффективная, чем стандартные методы записи на магнитную ленту.

Большинство этих переписчиков были завербованы во времена Келла из эмигрантских общин, бежавших в Великобританию в конце Первой мировой войны. Они превратили седьмой этаж в крошечный кусочек царской России. Большинство из них были представителями старой русской аристократии, белыми русскими, которые с уверенностью говорили о возвращении на земли, которые были экспроприированы после революции. Для них КГБ был не КГБ, а старой большевистской ЧК. Большинство из них были яростно религиозны, а некоторые даже установили иконы в своих комнатах. Они славились на весь офис своим характером. Они считали себя артистами и вели себя как примадонны. Закаленные оперативники, ищущие разъяснений по расшифровке записей, с трепетом поднимались на седьмой этаж, опасаясь того, что их просьба может спровоцировать оскорбление в ответ. Сложная атмосфера была неизбежна. В течение многих лет эти женщины слушали, день за днем, час за часом, неразборчивое бормотание и запутанные разговоры советских дипломатов. Потратить всю жизнь на поиск фрагментов информации среди тысяч часов бесполезных разговоров (известных в профессии как «капуста и короли») было бы достаточно, чтобы вскружить голову любому.

Первое, что я сделал — провел тесты на остроту слуха у женщин, многие из которых были слишком старыми для этой работы. Я призвал тех, у кого был слабый слух, обращаться с материалами с высоким качеством звука, такими как перехваченные телефонные разговоры. Я передал искаженную запись с микрофона младшим офицерам, из которых, несомненно, лучшей была Энн Орр-Юинг, которая позже присоединилась ко мне в качестве младшего офицера в Отделе контрразведки. Транскрипция с микрофона затруднена, потому что обычно у вас есть только один источник микрофона для многоканального разговора. Я решил спроектировать оборудование, чтобы облегчить эту проблему. Я отправился в магазин электроники в Олимпии и купил магнитофон с двумя головками. Вторая головка обеспечивала постоянную задержку звука на несколько миллисекунд (или более) по мере его прохождения, делая его гораздо более насыщенным. По сути, это имитировало стереозвук и делало намного понятнее даже самые плохие записи. Я установил оборудование на седьмом этаже, и это сделало меня другом на всю жизнь в лице миссис Грист.

Это была моя первая маленькая победа для науки. Но под седьмым этажом безмятежно дремал огромный антикварный салон МИ-5.

Отделом, который требовал самого срочного внимания и все же сопротивлялся модернизации с величайшей решимостью, был A4. После войны сотрудники «наружки» были в меньшинстве, и их перехитрило растущее число советских дипломатов и их сателлитов на улицах Лондона. Моей первоочередной задачей было сделать полный обзор того, как действовали сотрудники «наружки».

Я договорился посетить один из наблюдательных постов МИ-5 в доме МИ-5 напротив центрального входа советского посольства в Кенсингтон Парк Гарденс. Наблюдательный пост находился в спальне наверху. По обе стороны окна сидели двое наблюдателей. Камера и телеобъектив на штативе были постоянно направлены вниз, на улицу внизу. Оба мужчины были в рубашках с короткими рукавами, на шеях у них висели бинокли. Они выглядели усталыми. Это был конец их смены. Пепельницы были полны до отказа, а стол, стоящий между ними, был заставлен кофейными чашками.

Когда каждый советский дипломат выходил из ворот Кенсингтон Парк Гарденс, тот или иной из мужчин внимательно разглядывал его в бинокль. Как только он был точно идентифицирован, наблюдательный пункт передал по радио его имя в штаб-квартиру Watcher в виде зашифрованного пятизначного числа. Все номера людей, покидающих Кенсингтон Парк Гарденс, были озвучены по радио. Каждая машина или наблюдатель были помечены определенными номерами, за которыми нужно было следить. Когда появлялся один из его номеров, он следил за участником, не отвечая на трансляцию. Человек, за которым следили, не знал, был он целью или нет. Радио прерывисто потрескивало, когда одному из мобильных наблюдательных подразделений, припаркованных на близлежащих улицах, было приказано забрать дипломата, когда он удалялся из поля зрения наблюдательного поста в сторону Вест-Энда.

Сотрудники «наружки», которые дежурили на этих стационарных постах, выполняли свою работу годами. У них развилась экстраординарная память на лица, они мгновенно узнавали офицеров КГБ, которые годами находились за пределами Британии. Чтобы помочь им в идентификации, на посту имелись три тома, содержащих фотографии и удостоверения личности каждого сотрудника российской разведки, который, как известно, посещал Великобританию. Те, кто в настоящее время проживает в посольстве, были помечены в пластиковых держателях для удобства ознакомления. Если было замечено неизвестное лицо, входящее в помещение или выходящее из него, оно фотографировалось и передавалось в Исследовательский отдел МИ-5, и бесконечный процесс идентификации начинался с нуля. Это была изнуряющая работа, требующая терпения и самоотдачи. Но ничего не было важнее. Если Архив — это центральная нервная система МИ-5, то наружное наблюдение — это кончики ее пальцев. Они должны быть постоянно вытянуты, прощупывая контуры вражеских построений.

Переплетенные тома удостоверений личности офицеров российской разведки были результатом десятилетий тщательного сбора разведданных из всех возможных источников — фотографий с визами, перебежчиков, двойных агентов или чего угодно еще. Лица язвительно смотрели со страниц. В основном это были сильные люди из КГБ или НКВД, иногда попадались культурные резиденты европейской внешности или военные атташе в форме. Вскоре до меня дошло, что наблюдательные пункты полагались в основном на фотографии, имеющиеся в дипломатических паспортах россиян. Они всегда отправлялись в МИ-5, но часто были низкого качества или намеренно устаревшими, что затрудняло идентификацию.

Я предложил наружному наблюдению расширить свой выбор уличными снимками. Их часто гораздо легче распознать, чем фотографии из паспортов и других личных документов. Это было наглядно проиллюстрировано в деле Клауса Фукса. Когда в 1949 году Фукс признался в передаче подробностей об атомном оружии, он начал сотрудничать. МИ-5 попыталась получить подробную информацию о его сообщниках по заговору и показала ему фотографию Гарри Грингласса в паспорте. Фукс искренне не смог узнать его, пока ему не предоставили серию фотографий Грингласса, сделанных на улице.

В течение многих лет МИ-5 понимала, что если сотрудники «наружки» действовали из Леконфилд-хауса, за ними могли следить из здания и их могли идентифицировать советские группы контрнаблюдения. Они жили в ничем не примечательном четырехэтажном георгианском доме с элегантной террасой в Риджентс-парке. В центральной диспетчерской на одной из стен висела огромная карта улиц Лондона на одной из стен, которая использовалась для мониторинга хода операций. В центре комнаты находилась радиоконсоль, которая поддерживала связь со всеми наблюдательными пунктами и мобильными группами наблюдателей.

На одном этаже располагался кабинет Джима Скардона, руководителя «наружки». Скардон был щеголеватым бывшим полицейским, который курил трубку. Первоначально он был следователем МИ-5 военного времени, а в послевоенный период был главным следователем по ряду важных дел, в частности по делу Клауса Фукса. Скардон был высокого мнения о своих способностях, но работать на него было чрезвычайно приятно. В его манерах было что-то от профсоюзного управляющего магазином. Он чувствовал, что сотрудники «наружки» выполняют тяжелую работу и нуждаются в защите от эксплуатации голодными оперативниками, вернувшимся в Леконфилд-хаус. В некотором смысле это было правдой. Когда я поступил на службу, там было около сотни сотрудников «наружки», однако спрос на их услуги был неугасающим во всех сферах деятельности МИ-5. Но вскоре я почувствовал, что Скардон не был готов к современной реальности наблюдения на улицах Лондона. Было совершенно ясно, что русские, в частности, вели очень широкое контрнаблюдение, чтобы предотвратить слежку за своими агентами. Наблюдая за системой в течение нескольких недель, я сомневался, что у «наружки», использующей их нынешние методы, был какой-либо реальный шанс следить за кем-либо без быстрого обнаружения.

Когда я впервые поднял вопрос со Скардоном о масштабной реконструкции The Watchers, он сразу же отклонил его. Подразделения МИ-5 были похожи на вотчины, и Скардон воспринял это как оскорбление его компетентности и авторитета. В конце концов он согласился позволить Хью Уинтерборну и мне организовать операцию, чтобы проверить эффективность современных методов наблюдения. Мы разделили команду на две группы. Первой группе дали фотографию неизвестного им офицера МИ-5 и велели следовать за ним. Второй группе сообщили общий район, в котором действовала первая группа. Им было поручено определить их местонахождение, а затем идентифицировать человека, за которым они следили. Мы проделали это упражнение три раза, и каждый раз вторая группа правильно идентифицировала себя. Мы сняли третий эксперимент и показали его в штаб-квартире Watcher всему департаменту. Это по крайней мере устранило все оставшиеся сомнения в том, что операции Watcher, как они организованы в настоящее время, были опасно уязвимы для контрнаблюдения.

Мы предложили Скардону, что в качестве первого шага ему следует нанять несколько женщин. Большая часть слежки включает в себя многочасовое сидение в пабах, кафе и парках, ожидание или наблюдение за встречами. Мужчина и женщина были бы гораздо менее заметны, чем один мужчина или пара мужчин. Скардон решительно возражал против этого плана. Он опасался, что это может привести к внебрачным искушениям, которые могут негативно повлиять на моральный дух его команды.

— Женам это не понравится, — мрачно сказал он.

Хью Уинтерборн усмехнулся.

— Ну и что, что они целуются и обнимаются. Это лучше для обложки!

Скардона это не позабавило. Другая реформа, которую мы хотели внедрить, заключалась в том, как опрашивались сотрудники «наружки». Это никогда не делалось сразу, как они приходили с работы. Иногда это происходило ночью, иногда даже в конце недели. Я указал Скардону, что во время войны снова и снова доказывалось, что для точности подведение итогов необходимо проводить немедленно. При задержке память перестает вспоминать, что произошло, и начинает рационализировать, как это произошло.

— Мои ребята восемь часов прочесывали улицы. Они не хотят возвращаться и часами отвечать на вопросы, когда могут сами написать отчет, — бушевал он. В конце концов, он согласился возвращать их с каждой смены на пятнадцать минут раньше, но это была постоянная борьба.

Мобильные сотрудники «наружки» создавали разные проблемы. Я провел с ними целый день, чтобы получить представление о работе. Машины МИ-5 были неприметными моделями, но в гаражах МИ-5 в Баттерси их оснащали хорошо настроенными двигателями. Каждые три месяца автомобили подвергались повторному окрашиванию, и на каждом автомобиле был набор номерных знаков, которые менялись с интервалом в неделю.

Это была мальчишеская забава — гоняться за советскими дипломатическими автомобилями по улицам Лондона, вверх и вниз по улицам с односторонним движением и на красный свет светофора, зная, что у каждого водителя есть полицейский пропуск, чтобы избежать штрафов. Водитель моей машины с большим ликованием рассказал историю о том, как зимним днем он следовал за русской машиной по аллее в сторону Букингемского дворца. Русский ударил по тормозам, чтобы объехать кольцевую развязку, и машины врезались друг в друга. Обе стороны вышли и обменялись подробностями с непроницаемыми лицами. Умение мобильного слежения заключается в том, чтобы выбирать параллельные улицы везде, где это возможно. Но, в конце концов, успех операции зависит от радиоуправления в штаб-квартире. Они должны предсказать вероятный маршрут движения российской машины, чтобы можно было вызвать резервные подразделения для продолжения погони.

Первая проблема с мобильным наблюдением была довольно простой. В каждой машине было по три человека, и поскольку большую часть времени они парковались на углах улиц или вне помещений, машины выделялись, как больные пальцы. Мы с Уинтерборном снова провели полевое исследование. Мы отправились в район, где, как мы знали, работали сотрудники «наружки». В течение получаса мы регистрировали каждую машину. Одна была особенно легкой. Номерные знаки были недавно заменены. Но водитель забыл поменять их оба! Я предложил Скардону сократить количество людей в машинах, но в истинно британском стиле Лейланда он прочитал мне лекцию о том, как важно иметь трех человек.

— Один из них ведет машину, другой читает карту, а третий отвечает за радиосвязь, — убежденно сказал он, по-видимому, не осознавая абсурдности всего этого.

Но была одна область, которая определенно не была шуткой и которая вызывала у меня больше беспокойства, чем все остальные, вместе взятые. Связь — самое слабое звено любой разведывательной организации. Сотрудники «наружки» ежедневно передавали сотни сообщений на наблюдательные посты, в машины и штаб-квартиры и обратно. Первое, что делало их уязвимыми, — это то, что они никогда не получали подтверждения. Русские могли легко идентифицировать сообщения наблюдателей, просто просматривая диапазоны волн в поисках неподтвержденных позывных. МИ-6 была такой же плохой за границей. Долгое время лучшим способом идентифицировать сотрудников МИ-6 в посольстве было проверить, кто из дипломатов пользовался внешними линиями, которые не проходили через главный коммутатор. Позже МИ-5 внедрила сложную систему шифрования сообщений наблюдателей. Я указал, что это не имело никакого значения, поскольку их сигналы теперь еще больше выделялись бы на фоне сообщений полиции, пожарной охраны и скорой помощи, все из которых были en clair (некодированные). Они, похоже, не понимали, что русские собирали большую часть разведданных из самого трафика, а не из содержания сообщений. Анализ трафика сообщал бы им, когда и где проводилась следующая операция, и, сверяя это со своими собственными записями, они узнавали бы все, что им нужно было знать.

Я настойчиво добивался того, чтобы были предприняты серьезные усилия, чтобы попытаться выяснить, систематически ли русские отслеживали сообщения наблюдателей. Теоретически это было осуществимо, потому что любой приемник будет испускать определенное излучение, которое можно обнаружить на коротких расстояниях. Я обсудил свой план по правильным каналам с GCHQ[15], который располагал техническим оборудованием и рабочей силой, необходимыми для такого эксперимента. Я ждал несколько месяцев, прежде чем получил то, что было описано как «обдуманный» ответ. Вердикт GCHQ заключался в том, что проведение таких экспериментов технически невозможно. Прошло еще два года, прежде чем GCHQ и МИ-5 поняли, насколько ошибочным было это суждение.

В то же время я оставался обеспокоенным человеком. Если средства связи сотрудников «наружки» были уязвимы, а их мастерство таким плохим, каким мы его показали, то МИ-5 должна была предположить, что значительная часть ее контрразведывательных усилий была бесполезна на протяжении многих лет. По крайней мере некоторые операции, в которых использовались сотрудники «наружки», должны были быть обнаружены русскими. Но какие именно и сколько?

В окопах холодной войны А2 был передовой МИ-5, а мы с Хью Уинтерборном — ее штурмовиками. Хью Уинтерборн был прекрасным товарищем по оружию. До прихода в МИ-5 он служил в армии в Китае и Японии, на Цейлоне и в Бирме и свободно говорил по-китайски и по-японски. Уинтерборн был фельдмаршалом манке. Его операции всегда были прекрасно спланированы вплоть до мельчайших деталей и, хотя часто были сложными, неизменно выполнялись с военной точностью. Но он не был сухим человеком. Он подходил к каждой операции с целью сбора разведданных, но также и для того, чтобы повеселиться. И мы действительно повеселились. В течение пяти лет мы прослушивали и грабили по всему Лондону по приказу государства, в то время как напыщенные государственные служащие в котелках на Уайтхолле делали вид, что смотрят в другую сторону.

Мы с Уинтерборном идеально подходили друг другу. Оба разделяли горячую веру в то, что модернизация крайне необходима практически на всех уровнях сервиса, и особенно в технической области. Я был склонен концентрироваться на идеях. Он выступал в роли фонового рисунка, отделяя разумное от непрактичного в моих предложениях и планируя, как воплотить их в жизнь.

Когда я впервые объединился с Уинтерборном, он буквально кипел новостями о последнем выполненном им задании A2 под названием операция PARTY PIECE[16] [Операция «вечеринка»]. Это была типичная операция Уинтерборна — тщательность и невероятная удача гармонично сочетались друг с другом. Один из агентов F4 узнал от источника внутри Коммунистической партии Великобритании, что все секретные досье о членстве в партии хранились в квартире богатого члена партии в Мейфэре. A2 были вызваны для планирования операции по ограблению квартиры и копированию документов.

Квартира была поставлена под круглосуточное визуальное, телефонное и почтовое наблюдение, и в свое время МИ-5 неожиданно повезло. Хозяйка дома позвонила своему мужу на работу, чтобы сказать, что уходит на час. Она сказала ему, что оставит ключ под ковриком. В течение двадцати минут после того, как звонок прослушивался в Леконфилд-хаус, мы были в квартире, снимая пластилиновый отпечаток ключа.

Кража со взломом была тщательно спланирована на то время, когда жильцы уехали на выходные в Озерный край. Уинтерборн отправил команду «наружки» следить за жильцами на случай, если они решат вернуться домой раньше. В Леконфилд-хаусе были установлены аппараты для микрофильмирования с педальным приводом, готовые скопировать документы. Команда из A2 вошла в квартиру и взломала замки картотечных шкафов, где хранились досье на участников. Содержимое каждого ящика каждого шкафа было сфотографировано камерой Polaroid. Каждое досье был аккуратно извлечено и проиндексировано в квартире, чтобы его можно было затем вернуть на место. Затем они были извлечены и доставлены в Леконфилд-хаус для последовательного копирования. В общей сложности в те выходные было скопировано 55 тыс. досье. Результатом стал бесценный улов информации о коммунистической партии.

Каждое досье содержало заявление, написанное от руки желающего вступить в компартию, объясняющее, почему он или она желает вступить в партию. Также в досье содержались полные личные данные, включая подробное описание обстоятельств вербовки, работы, проделанной для партии, и контактов в партийной организации. Что более важно, материал PARTY PIECE содержал еще досье на тайных членов компартии — людей, которые предпочитали или которых партия предпочитала скрывать свою личность. Большинство этих тайных членов не принадлежали к тому же поколению, что классические тайные коммунисты 1930-х годов, многие из которых позже были завербованы для шпионажа. Это были люди из лейбористской партии, профсоюзного движения или государственной службы, или какой-либо другой ветви государственной власти, которые ушли в подполье в основном в результате новых процедур проверки, введенных правительством Эттли.

В годы после Второй мировой войны, в основном в результате нашего союза с Советским Союзом во время войны, британская компартия сохранила значительную поддержку, что наиболее важно в профсоюзном движении. Они проявляли все большую активность в трудовых спорах, к большому ужасу премьер-министра Эттли в последние годы его жизни. В конце 1940-х годов МИ-5 начала выделять ресурсы в попытке отслеживать и нейтрализовать деятельность партии в профсоюзном движении. К 1955 году, ко времени PARTY PIECE, компартия находилась под контролем МИ-5 на всех уровнях с помощью технического наблюдения или информаторов. Получение материалов для партийной хроники, самого сердца администрации компартии, стало окончательным доказательством послевоенного мастерства МИ-5. По иронии судьбы, через год Советский Союз вторгся в Венгрию, и популярность партии начала медленно снижаться.

Как только МИ-5 получила в свое распоряжение досье на всех членов компартии, последняя больше никогда не была в состоянии серьезно угрожать безопасности королевства. С тех пор МИ-5 смогла определить местонахождение каждого активного члена партии, особенно тайных, и отслеживать их деятельность, предотвращая получение ими доступа к секретным материалам там, где возникал риск. Досье были упакованы в Y-образную коробку и оказывали огромную помощь вплоть до начала 1970-х годов, особенно когда компартия позже начала протестовать против того, что она отказалась от тайного членства и теперь является просто открытой партией.

Впервые я действовал против компартии в конце 1950-х, когда мы с Хью Уинтерборном установили еще один микрофон в штаб-квартире на Кинг-стрит. Компартии знала, что ее здание находится под постоянным техническим наблюдением, и регулярно меняла место проведения важных встреч. Агент на Кинг-стрит сообщил своему диспетчеру F4, что обсуждения в Исполнительном комитете перенесены в небольшой конференц-зал в дальнем конце здания. В комнате не было окон, и мы знали от агента, что телефона тоже не было, поэтому SF не смогла решить проблему обеспечения покрытия. Позже, в 1960-х годах, стала ясна причина отсутствия телефона. Одной из первых вещей, которую Энтони Блант выдал русским, было существование SF, сразу после того, как она была впервые установлена на Кинг-стрит, и они предупредили партию и проинструктировали их убрать все телефоны из секретных зон. Но партия на самом деле не верила в это. Они принимали меры предосторожности только в отношении очень деликатных вопросов.

Мы с Уинтерборном поехали на Кинг-стрит в моей машине. Осмотрели здание снаружи, изучая внешние стены, пытаясь решить, как лучше атаковать целевую комнату. Внизу, с левой стороны стены, выходящей на улицу, находился старый угольный желоб, которым не пользовались много лет. Казалось, это представляло наилучшую возможность. Мы уточнили у агента, куда ведет этот желоб, и нам сказали, что он ведет прямо в конференц-зал. Я предложил Уинтерборну сделать фальшивую дверцу, идентичную той, что уже установлена в желобе, закрепив ее поверх старой двери с радиомикрофоном между ними, вставленным в замочную скважину.

Хью немедленно приступил к приготовлениям. Сначала он разработал новую дверцу, которая могла запираться на желоб с помощью пружинных защелок.

Дверь, очевидно, должна была быть выкрашена в тот же цвет, что и существующая, которая была сильно потрепанной погодой коричневой. Мы связались со строительной исследовательской станцией в Гарстоне и отправили им образцы краски, которые Хью однажды ночью удалил отверткой. Они идентифицировали краску для нас и приобрели несколько похожих винтажных образцов. Используя паяльную лампу и раковину с водой, мы смогли смоделировать процесс атмосферных воздействий. Я занимался установкой радиомикрофона на нашей дверце. Я использовал маленькую пластиковую аудиотрубу, чтобы протянуть ее от замочной скважины в желобе к микрофону, заполнив остальное пространство батарейками, чтобы микрофон мог работать без обслуживания до шести месяцев. Приемник был спрятан в телефонной будке в конце Кинг-стрит, которая, к счастью, находилась как раз в пределах досягаемости микрофона, и телефонные линии передавали сигнал обратно на седьмой этаж Леконфилд-хаус.

Самой рискованной частью операции была установка фальшивой дверцы на тротуаре Кинг-стрит. Это должно было быть сделано у всех на виду у здания компартии, чьи обитатели постоянно были начеку, замечая все подозрительное. Хью Уинтерборн разработал типично сложный план. Он решил сделать инсталляцию поздно вечером в субботу, когда театральные зрители заполонили улицы Ковент-Гардена. Он организовал, чтобы все свободные офицеры A2 и F4 и их жены собрались на Кинг-стрит с разных направлений в установленное время. Все мы были тщательно поставлены хореографом Уинтерборном. Хью прибудет с двумя группами, притворяясь, что сильно напился. Мы встретились на тротуаре и обменялись приветствиями. Позади толпы Уинтерборн опустился на колени и начал вручную просверливать четыре маленьких отверстия в стенке желоба, готовые принять пружинные защелки нашей двери, используя свой носовой платок, чтобы убрать характерную кирпичную пыль. Через минуту наше шумное общение начало понемногу утомлять, но у Уинтерборна были стальные нервы. Он терпеливо закончил сверление, вытащил фальшивую дверь из-под пальто и закрепил ее на месте.

Операция, известная как TIEPIN [ «заколка для галстука»], прошла идеально, как и планировалось. В течение нескольких месяцев МИ-5 полностью освещала каждое важное заседание компартии. Но в конце концов микрофон был обнаружен. Сотрудник компартии случайно настроился на нашу частоту при настройке своего радио, и «громкий вой» предупредил его о присутствии устройства. Все здание было перевернуто вверх дном в поисках жучка. К счастью, Хью Уинтерборн жил в квартире на верхнем этаже Леконфилд-хаус в то время, когда его жена была в отъезде, навещая родственников в Норвегии. Он был предупрежден, как только микрофон был обнаружен, и сразу же обошел здание вокруг, открыл фальшивую дверь и принес ее обратно в офис, как военный трофей.

Самая масштабная операция по микрофонированию, которую мы с Уинтерборном когда-либо проводили, была в Ланкастер-хаусе, богато украшенном здании, в котором проводились колониальные конференции 1950-х и 1960-х годов[17]. Как только Макмиллан стал премьер-министром, темпы изменений в колониальных делах стали более заметными. МИ-5, которая отвечала за безопасность и сбор разведданных на всей территории Короны, включая Империю, подвергалась все большему давлению с целью предоставления разведывательных оценок во время переговоров о различных соглашениях о независимости. Ланкастер-хаус было практически невозможно эффективно охватить по частям. Мы никогда не могли быть уверены, какие комнаты будут использоваться, и это серьезно мешало нашему сбору разведданных. Уинтерборн и я предложили МИ-5 установить комплексную микрофонную систему по всему зданию, которую можно было бы использовать всякий раз, когда и где бы это ни требовалось. Министерство по делам колоний с энтузиазмом согласилось с нашей просьбой, и Ланкастер-хаус был закрыт на «ремонт» на две недели, пока в него не въехала команда A2. Мы с Хью уже очень тщательно изучили планы помещений и составили принципиальную схему с указанием расположения каждого микрофона. Мы контролировали установку, и на протяжении остальной части 1960-х и 1970-х годов система использовалась всякий раз, когда в Лондоне проходили дипломатические переговоры на высоком уровне.

Но прослушивание штаб-квартиры компартии и прикрытие делегаций стран третьего мира были, в конце концов, помехой выполнению главной задачи, которая заключалась в противостоянии Советскому Союзу и ее союзникам. Первой операцией А2, которую я предпринял против русских, была операция «ХОР». На самом деле она началась за несколько месяцев до того, как я присоединился к МИ-5, когда Хью Уинтерборн организовал операцию по прослушиванию советского консульства на Бейсуотер-роуд. Такая возможность представилась, когда здание по соседству было отремонтировано в рамках подготовки к приему новых жильцов. МИ-5 действовала под прикрытием маляров, а Уинтерборн установил новое устройство под названием зондовый микрофон, которое было разработано Джоном Тейлором в лаборатории Доллис Хилл.

Зондирующий микрофон представлял собой большой высокочувствительный микрофон, который использовался для получения скрытого доступа через стену. Устройство было встроено в стену примерно в восемнадцати дюймах[18] от целевой стороны. Восемнадцать дюймов между зондирующим микрофоном и целевой комнатой были просверлены вручную диаметром в четверть дюйма[19] с шагом в полдюйма. В полудюйме от целевой стороны заканчивалось отверстие диаметром в четверть дюйма, и было просверлено маленькое точечное отверстие, опять же вручную, с использованием долота размера № 60, так что проникновение в целевую сторону было почти незаметно невооруженным глазом. Затем восемнадцатидюймовое отверстие было облицовано гладкой трубкой из плексигласа, которая была акустически подобрана к микрофону. Микрофон выводился на улицу и возвращался по телефонным проводам в Леконфилд-хаус, где усилители превращали захваченный звук в понятную речь.

Через шесть месяцев после того, как Уинтерборн установил микрофон для «Хора», он внезапно отключился. В то время у МИ-5 был агент, который время от времени работал маляром и подрабатывал у русских. Его звали Наткин, за что он получил неизбежное прозвище «Белка». Наткин сказал нам, что целевая комната была перекрашена. Хотя казалось наиболее вероятным, что точечное отверстие было замазано краской, мы все еще были озадачены. Перед установкой Уинтерборн получил от Наткина подробные измерения целевой стены. Используя их, он спланировал отверстие для микрофона так, чтобы оно появлялось за гипсовой створкой сложного карниза в четырнадцати футах над полом. Казалось маловероятным, что кто-то будет красить так тщательно, чтобы действительно заделать отверстие. Тем не менее Уинтерборн и я решили просверлить его снова.

Новая операция потребовала тщательного планирования. Завершились ремонтные работы в здании по соседству с консульством. Теперь это был оживленный офис с постоянным потоком посетителей, некоторые из которых, как мы знали, были русскими, проверяющими систему безопасности. Нам приходилось работать ночью и в полной тишине. Нам нужны были строительные леса, чтобы подняться на высоту четырнадцати футов[20], а также штукатурка и краска для устранения любых повреждений. Уинтерборн договорился о доставке в офис сборных строительных лесов и быстросохнущих отделочных материалов, специально разработанных для МИ-5 Строительной исследовательской станцией, в небольших упаковках, чтобы не насторожить бдительное консульство.

Неделю спустя мы с Джаггером взяли такси до начала Бэйсуотер-роуд. Была зима, улицы были темными и переполненными возвращающимися пассажирами. Мы быстро спустились к консульству и вошли в соседнее здание, воспользовавшись одним из знаменитых ключей Джаггера. Мы распаковали наши атташе-кейсы, в которых лежали наши инструменты и маленький радиоприемник. Наблюдательный пункт напротив консульства получил инструкции следить за зданием на предмет любых признаков движения. Мы отслеживали трансляции на нашем приемнике без подтверждения, чтобы мы могли прекратить работу, если кто-нибудь войдет в целевую комнату.

Каждый установленный МИ-5 микрофон заносится в индекс филиала A, в котором регистрируются технические характеристики, история его эксплуатации и, что наиболее важно, его точное местоположение. Пока Джаггер в полной тишине возводил строительные леса, я изучил план стены, который мы привезли с собой из справочника филиала «А», и сделал треугольные замеры. Мы начали соскребать штукатурку. Это была напряженная работа. Каждый кусочек штукатурки приходилось удалять вручную, прежде чем он падал на пол, а затем его можно было положить в пакет для удаления. Через час мы откопали микрофон, тщательно запечатанный в стене слоем пластилина. Я отсоединил кабели и выдвинул акустическую трубку из плексигласа, которая вела в целевую комнату.

На сверле № 60 имеется специальный упор, обеспечивающий настолько медленное вращение сверла, чтобы чешуйки штукатурки или краски не могли попасть в целевое помещение. Я вставил сверло и удерживал корпус ровно, пока Джаггер осторожно поворачивал ручку. После двух оборотов сопротивление все еще ощущалось. Что бы ни загораживало отверстие, это явно был не тонкий слой краски. В свете фар проезжающей машины мы обменялись озадаченными взглядами. Сверло повернулось снова. И еще раз. Все еще сопротивление. Затем внезапно долото высвободилось и почти сразу столкнулось с другим препятствием. Я осторожно отодвинул дрель на нашу сторону стены, и Джаггер упаковал сверло в маленькую коробку для осмотра в Леконфилд-хаус. Прослушивая отверстие с помощью акустической трубки, я мог слышать тиканье часов в целевой комнате, так что, без сомнения, дрель вошла в целевую комнату, как и было задумано изначально, за задней стороной гипсовой створки в карнизе.

Мы быстро вставили микрофон обратно в стену, снова подсоединили кабели и заново зашпаклевали отверстие. Нам нужно было убить три часа, ожидая, пока штукатурка схватится, прежде чем мы сможем перекрасить повреждение. Мы сидели и курили, наш приемник периодически потрескивал. Даже глубокой ночью обе стороны все еще танцевали вальс времен холодной войны, в то время как машины наблюдателей преследовали советских дипломатов по затемненным улицам Лондона. Но консульство хранило молчание.

На следующий день на седьмом этаже Уинтерборн и я слушали микрофон «Хора». Он был приглушен, но явно работал. Единственной проблемой было то, что в целевой комнате никто ничего не говорил. Все, что я мог слышать, было равномерное пощелкивание одинокой пишущей машинки. Мы спустились в подвал, чтобы изучить сверло № 60 под микроскопом. Оно было покрыто штукатурной пылью толщиной в три восьмых дюйма[21]. Кем бы ни был русский маляр, он был очень добросовестным.

— Это, черт возьми, не косметический ремонт, — сказал Уинтерборн, прищурившись от микроскопа. — Штукатурку на 0,9 см в крошечное отверстие шпателем не забьешь. Это было сделано с помощью шприца!

Примерно месяц спустя Наткин смог увидеть комнату-мишень. Она была полностью реконструирована с помощью звуконепроницаемой перегородки поперек стены для вечеринок. За перегородкой одинокая секретарша работала на пишущей машинке. Русские, очевидно, знали, как и мы, что внешние стены уязвимы для нападения. Но, насколько мы могли судить, они не знали о зондирующем микрофоне. И все же казалось вероятным, что они обнаружили точечное отверстие и заделали его.

В июле 1955 года я снова сразился с Советами, на этот раз в Канаде. МИ-5 получила запрос на техническую помощь в операции, которую Королевская канадская конная полиция (КККП) планировала провести по установке микрофонов в советском посольстве в Оттаве. Старое трехэтажное здание посольства с видом на реку Ридо недавно сгорело дотла. КККП планировала установить подслушивающее оборудование во время восстановительных работ, но им нужен был доступ к новейшему оборудованию, поэтому они связались с МИ-5.

В аэропорту меня встретил Терри Гернси, глава отдела контрразведки КККП, отделение «Б». С ним был его помощник, валлиец по имени Джеймс Беннетт. Гернси был долговязым канадцем, чьи внешне невозмутимые манеры постоянно выдавали скрытую за ними нервную, взрывную энергию. Гернси прошел подготовку в Великобритании как в МИ-5, так и в МИ-6 и вернулся в Канаду в начале 1950-х годов, убежденный, что КККП как полиция в форме не подходит для деликатной работы контрразведки. Гернси начал вербовать гражданских офицеров разведки и в одиночку превратил отделение «Б» в одно из самых современных и агрессивных контрразведывательных подразделений на Западе. Многие идеи, которые позже сыграли важную роль в британском и американском мышлении, такие как компьютеризированный учет передвижений советских дипломатов на Западе, зародились как инициативы Гернси. Но он постоянно сталкивался с жесткими ограничениями традиции конной полиции, которая считала, что офицер КККП в форме по своей сути превосходит своего гражданского коллегу. Это убеждение, которое глубоко укоренилось не только в канадской разведке, но и в ФБР. Гернси считал, что британцы были правы, проводя различие между работой криминального детектива и совершенно разными навыками сбора разведданных, и он провел много битв, чтобы гарантировать, что отделение «Б» оставалось независимым от основного направления КККП. Но эти усилия фактически стоили ему карьеры. Старшие офицеры Конной полиции так и не простили его, и в конце концов он был выслан в Великобританию, где выполнял функции связного КККП с МИ-5 и МИ-6, пока плохое состояние здоровья окончательно не вынудило его уйти в отставку.

Но в 1956 году, когда я совершил свою первую поездку в Канаду, чтобы помочь спланировать операцию «Росяной червь», Гернси все еще был главным. В тот первый вечер за ужином он описал ход операции. КККП успешно наняла подрядчика, который восстанавливал российское посольство, и разместила офицеров КККП под прикрытием в качестве рабочих на стройплощадке. С помощью Игоря Гузенко, русского, который работал в старом посольстве шифровальщиком, пока не перешел на сторону канадцев в 1945 году, Гернси смог точно определить район в северо-восточном углу здания, где располагались секретные отделы КГБ и ГРУ и помещения шифровальщиков.

Изучив планы, я решил, что операция SATYR с использованием полостного микрофона, активируемого извне микроволнами, технически невыполнима. Расстояние от устройства до безопасной зоны было слишком велико, чтобы быть уверенным в успехе. Это должна была быть проводная операция. Проводные микрофоны имеют одно важное преимущество. Если они умело установлены, их практически невозможно обнаружить. Лучшим планом атаки было спрятать микрофоны внутри алюминиевых окон-створок на целевой стороне здания. Гернси получил образец рамы от подрядчика. Это были фрикционные окна без веса створки, идеально подходящие для сокрытия устройства. В створке был воздушный канал, где две части соединялись друг с другом, обеспечивая хорошее качество звука. Металлические оконные рамы эффективно гасят электромагнитное поле, излучаемое микрофонами, делая их непроницаемыми для обнаружения уборщиками.

Но главная проблема заключалась в том, как скрыть кабели, ведущие к микрофонам. Планировалось, что стены нового здания посольства будут толщиной почти в два фута[22], с внутренним листом из четырнадцатидюймового[23] бетонного блока, двухдюймовым[24] воздушным зазором посередине, а затем каменной облицовкой толщиной в четыре дюйма с внешней стороны стены. Я связался с МИ-6 для получения подробной информации об использовании советских пылесосов. Они сказали мне, что русские никогда не подметали снаружи своих зданий, только внутри. Русские, по-видимому, сочли унизительным, чтобы их видели за подметанием их помещений. Я сказал Гернси, что лучший план — провести кабели вверх через воздушные зазоры, где они были бы практически уверены в том, что их не обнаружат через четырнадцать дюймов бетона, тем более что МИ-5 разработала новый тонкий кабель, который испускал гораздо меньше электромагнитного излучения.

Как только строительные работы начались, нам пришлось найти способ скрыть кабели от советских служб безопасности, которые регулярно посещали объект, чтобы проверить канадских подрядчиков. Мы закопали большие катушки под каждым восьмифутовым бетонным основанием и врезали их в битумное покрытие. Каждую ночь, когда укладывался каждый слой кладки, рабочие КККП выходили на площадку и поднимали отрезок кабеля из катушки в воздушный зазор. Всего было восемь кабелей. Каждый был помечен случайным образом от одного до двадцати, чтобы ввести русских в заблуждение, в случае если их когда-либо обнаружат. Это был приятный штрих. Своего рода шутка, которую русские оценили бы после того, как они закончили разгром посольства в поисках фантомных кабелей.

Самой сложной частью всей операции было подсоединение проводов к микрофонам. Окна в северо-восточной части здания были успешно установлены под наблюдением офицера КККП, чтобы убедиться, что рамы установлены в нужных местах. Кабели были тщательно проложены внутри воздушных зазоров в течение нескольких месяцев строительных работ. Но скрыть их соединение было невозможно. Это мог сделать только инженер, работающий снаружи, четырьмя этажами выше на строительных лесах. Работа была поручена одному из технических работников Гернси, молодому инженеру, который блестяще справился с операцией. Он был крупным мужчиной, но взобрался на здание в кромешной темноте при температуре, приближающейся к –40 градусам по Цельсию, неся свои инструменты для пайки в сумке через плечо. Взяв по очереди каждый из восьми микрофонов, он тщательно соединил кабели и убедился, что соединения прочные.

Как только были установлены соединения, техники КККП начали рыть двадцатиметровый туннель от конспиративной квартиры КККП по соседству с посольством до катушек, зарытых под опорами. Катушки были отведены на десять футов под землю в безопасное место, а туннель засыпан тремя футами бетона. Восемь кабелей подключались к головным усилителям, спрятанным в гараже конспиративной квартиры, питание на них подавалось по выходным кабелям из штаб-квартиры КККП. Когда микрофоны были протестированы, каждый из них работал идеально.

Но затем, когда эта почти безупречная операция близилась к завершению, случилась катастрофа. Рабочий устанавливал топливный бак на внешней стене возле северо-восточного угла нового посольства, не подозревая, что как раз в этот момент все кабели от окон наверху сошлись вместе, чтобы пройти под землей к нашему безопасному дому. Вбивая металлические защелки для поддержки вентиляционной трубы, он протолкнул одну из них прямо через пучок кабелей, проложенных внутри, полностью разрушив соединения со всеми микрофонами.

Не было другого выбора, кроме как снова войти в здание. Но на этот раз операция была еще более рискованной. Здание было более или менее завершено, и русские были на грани заселения. У русских было мало шансов поверить, что команда КККП под прикрытием была всего лишь невинными рабочими, если бы их обнаружили. Когда они вернулись, была еще одна ужасно холодная ночь. Им удалось извлечь шесть из восьми кабелей из-за засова, соединить их, отказавшись от двух других, и встроить их обратно в стену с помощью засова. Хотя два микрофона были утеряны, по крайней мере один оставался исправным в каждой из целевых комнат, так что основная катастрофа была предотвращена.

Как только русские вновь заняли свое посольство, мы услышали звуки из некоторых наших микрофонов. Офицеры ГРУ серьезно обсуждали, куда им следует поставить свою мебель. Затем, сорок восемь часов спустя, они внезапно освободили свои офисы. Посол уехал в Москву, и туда въехала команда советских рабочих. Вскоре из материалов, которые русские доставляли в посольство, стало ясно, что они строили новое святилище КГБ и ГРУ в другом месте здания, вероятно, снабжаемое независимым генератором энергии.

Вскоре после этого микрофоны, которые находились под постоянным наблюдением в штаб-квартире КККП, начали улавливать характерные звуки работы команды «чистильщиков»[25]. КККП предварительно определила их прибытие в здание за несколько дней до этого, но мы не были уверены, пока они не начали работать в северо-восточном углу, простукивая стены в поисках признаков пустоты и проводя металлоискателями по потолкам. В течение двадцати дней они прочесывали комнаты, которые мы оборудовали микрофонами, как будто знали, что они прослушиваются. Но они так и не нашли ни кабелей, ни микрофонов. По стандартам советского посольства во всем мире, новое здание было небольшим, но, несмотря на то что, должно быть, были стесненные условия, северо-восточный угол оставался практически неиспользуемым, если не считать рутинной консульской работы, даже после отъезда «чистильщиков». Восемь лет спустя в Оттаву прибыли «чистильщики» микрофонов. Они направились прямо в комнаты, где находились микрофоны, и в течение часа нашли микрофонные кабели и, следовательно, микрофоны. В посольстве было сорок две комнаты. «Чистильщики» обыскали только в шести комнатах, где были микрофоны. Они, должно быть, знали, где искать!

Как и в операции «Хор», что-то в «Росяной червь» беспокоило меня.

Отчасти, конечно, это было разочарование. Операция прошла с выдающимся техническим успехом, но месяцы терпеливой подготовки не принесли никаких результатов. Конечно, в начале операции самой большой авантюрой было предположить, как это сделал Гузенко, что русские восстановят свой секретный отдел на том же месте, где он находился в старом посольстве. Но, основываясь на анализе электроснабжения здания, это была разумная авантюра. Тот факт, что они решили повторно включить секретную секцию и отключить ее от экрана, сам по себе не был необычным. И британцы, и американцы начали понимать, как почти наверняка поняли и русские, что лучший способ защитить секретную секцию посольства от микрофонной атаки — это построить ее глубоко внутри, предпочтительно с собственным источником питания. Но уверенность, с которой русские «чистильщики» атаковали северо-восточный угол, как будто они искали что-то, что, как они знали, должно было там быть, заронила червячок сомнения в мой разум.

В течение года то же самое произошло снова в Канаде. Польское правительство получило разрешение на открытие консульства в Монреале. Они купили старый дом и начали ремонт. В январе 1957 года я прилетел в Монреаль, чтобы помочь КККП установить микрофон. КККП знала личность офицера УБ (польской разведки) и расположение его комнаты, но здание было полностью опустошено, так что о прослушивании не могло быть и речи. Для этого подошел бы только микрофон с резонатором SATYR. В помещениях проводилась перепроводка с использованием стальных труб для кабелей, как и в случае с оконными рамами «Росяной червь». Я рассчитал, что устройства SATYR было бы практически невозможно обнаружить, если бы они были размещены близко к трубопроводам. В течение двух недель после установки системы поляки внезапно приказали подрядчику убрать стену с нашими устройствами SATYR и заменить ее другой. КККП удалось вернуть одно устройство, но другое было утеряно поляками. Позже КККП узнала от источника в польском посольстве, что они были предупреждены о вероятном присутствии микрофонов от русских. Они снова были на шаг впереди нас.

Подобные вещи происходили не только в Канаде. В Австралии также проводилась операция «Крот». Все началось с визита в Лондон сэра Чарльза Спрая, главы австралийской организации по сбору разведданных за рубежом ASIO, в 1959 году. Мне позвонили и сказали, что он хотел бы меня видеть. Когда-то Спрайт был симпатичным мужчиной с полуприкрытыми глазами и пышными усами, но ответственность и любовь к хорошим вещам в жизни сделали его цветущим на вид. Спри был назначен главой ASIO при ее создании в 1949 году. Ранее он был директором военной разведки, но вместе с группой чиновников-единомышленников, получивших название «гномы Мельбурна», он упорно лоббировал создание надлежащего агентства по сбору разведданных, подобного МИ-5. Спрайт руководил службой железной рукой в течение девятнадцати лет и стал одной из выдающихся фигур послевоенной разведки. Только к концу его карьеры, когда он начал терять связь со своими сотрудниками, его власть над организацией пошатнулась.

Спрай любил бывать в Лондоне. Первоначально он служил в индийской армии на Хайберском перевале в 1930-х годах. Общее происхождение и общее представление о том, что представляет собой офицер и джентльмен, обеспечили ему множество друзей в клубном мире британской разведки. Но Спрайт был далек от того, чтобы быть старым буфером. Он перешел прямо к делу, как только началась наша встреча. Он сказал мне, что недавно был в Канаде, и Терри Гернси порекомендовал ему поговорить со мной об операции с микрофонами, которую ASIO планировала против русских. Он объяснил, что после широко разрекламированного бегства Петровых, мужа и жены, которые вместе работали в шифровальном отделе советского посольства в Канберре, русские разорвали дипломатические отношения и передали свое посольство под контроль швейцарцев. Но недавно они начали предпринимать попытки вернуться, и ASIO хотела организовать операцию против посольства, прежде чем они займут помещение. Изучив планы, я посоветовал Спраю установить SATYR и продемонстрировал ему устройство. Лучшее место для установки SATYR было в деревянных оконных рамах, и я отправил своего помощника в Австралию, чтобы проконтролировать детали. Устройство было успешно установлено, и в качестве дополнительной меры предосторожности я дал указание ASIO не активировать устройство в течение года на случай, если русские проверили здание на наличие микроволн в первые месяцы повторного захвата. Как и в случае с «Росяной червь», операция «Крот» прошла с технической точки зрения успешно, но не было собрано ничего. Был слышен каждый звук в комнате резидента КГБ, каждое шуршание его бумаг, каждый скрип его ручки. Но он не произнес ни слова. Операция «Крот» была еще одним провалом.

В 1950-х годах потребности в ограниченных ресурсах МИ-5 было невозможно удовлетворить. Следовательно, нагрузка от работы на отдельных офицеров, особенно на тех из A2, которые по необходимости были вовлечены в такой широкий спектр операций, временами была практически невыносимой. Операции сливались одна с другой. Планы, карты, брифинги, технические отчеты кружились по моему столу в бумажном вихре. Часто в любой фиксированный момент было трудно быть уверенным, какие операции завершились, а какие все еще находились в стадии созревания. Сбор разведданных, даже в своих лучших проявлениях, — дело основательно запутанное. Но в сознании каждого профессионального офицера разведки всегда есть пустое место, предназначенное для обрывков информации, которые по той или иной причине вызывают вопросы, оставшиеся без ответа. Операции «Хор», «Росяной червь» и «Крот» были спрятаны в этом отделении, погружены в суматоху текущих операций, но никогда не были полностью забыты, пока годы спустя они внезапно не приобрели новое значение.

Профессия разведчика — это профессия одиночки. Конечно, существует дух товарищества, но, в конце концов, вы остаетесь наедине со своими секретами. Вы живете и работаете в лихорадочном возбуждении, всегда зависящем от помощи ваших коллег. Но вы всегда двигаетесь дальше, будь то в новый филиал, или отдел, или на новую операцию. И когда вы двигаетесь дальше, вы наследуете новые секреты, которые незаметно отделяют вас от тех, с кем вы работали раньше. Контакты, особенно с внешним миром, случайны, поскольку большая часть вас самих не может быть разделена. По этой причине разведывательные службы прекрасно используют людей. Это заложено в саму природу профессии, и каждый, кто присоединяется к ней, знает это. Но в начале своей карьеры я столкнулся с человеком, чей опыт работы в британской разведке внезапно снял маску национальной важности со всего бизнеса. Это возникло в результате работы, которую я выполнял для комитета Брундретта по резонансу. Я потратил много времени на изучение способов, с помощью которых безобидные предметы, такие как пепельницы или украшения, можно было бы модифицировать, чтобы они реагировали на звуковые волны при излучении микроволнами определенной частоты. Если бы систему можно было усовершенствовать, это сулило бы огромные преимущества. Сам объект не имел бы ни передатчика, ни приемника, поэтому обнаружение было бы практически невозможно. К 1956 году мы успешно разработали прототипы и решили предпринять операцию против советского посольства в Лондоне.

Одним из агентов МИ-5 в то время был член парламента Генри Кирби, который часто имел дело с советским дипломатическим сообществом. План был прост. МИ-5 разработает подарок, модифицированный для отражения звука, и Кирби преподнесет его в подарок советскому послу. Первое, что нам нужно было знать, — это какой подарок посол, скорее всего, примет и разместит на видном месте на своем столе или в своем кабинете. Малкольм Камминг предложил мне навестить старого агента МИ-5 по имени Клоп Устинов, отца актера Питера Устинова.

Клоп Устинов был немцем по происхождению, но у него были прочные связи в советском дипломатическом сообществе, и он был частым посетителем посольства. Устинов отличался тем, что занимал офицерские должности в российской, немецкой и британской армиях. Он занимался разведкой на протяжении всего межвоенного периода. Он говорил на огромном количестве языков, а его немецко-русское происхождение делало его полезным источником информации. Когда Гитлер пришел к власти, Устинов начал усиленно работать против нацистов. Он обратился к Роберту Ванситтарту, известному дипломату Министерства иностранных дел, выступавшему против нацизма, предложив работать на британскую разведку. Он утверждал, что поддерживал контакт с бароном Вольфгангом цу Путлицем, тогдашним первым секретарем посольства Германии в Лондоне, который, по его словам, тайно работал против нацистов. Устинов был завербован МИ-5 и начал получать от цу Путлица высококачественные разведданные об истинном состоянии перевооружения Германии. Это были бесценные разведданные, возможно, самые важные разведданные из человеческих источников, полученные Британией в довоенный период. После встречи с цу Путлицем Устинов и он обычно обедали с Ванситтартом и Черчиллем, тогда в глуши, чтобы проинформировать их о полученных разведданных. Цу Путлиц стал чем-то вроде второго сына для учтивого английского дипломата. Даже после начала войны Устинов продолжал встречаться с цу Путлицем, который к настоящему времени работал в Голландии воздушным атташе. Наконец, в 1940 году цу Путлиц узнал, что гестапо приближается, и решил дезертировать. Еще раз Устинов отправился в Голландию и, подвергая себя большому личному риску, вывел цу Путлица в безопасное место.

Я поехал на такси в квартиру Устинова в Кенсингтоне, ожидая встретить героя тайного мира, живущего на почетной пенсии. На самом деле Устинов и его жена сидели в темной квартире, окруженные грудами древних книг в кожаных переплетах. Он сводил концы с концами, распродавая свою быстро уменьшающуюся библиотеку.

Несмотря на трудности, Устинов был взволнован моим визитом. Он оставался игроком Великой игры до кончиков пальцев. Появились два маленьких стаканчика и бутылка водки, и он начал изучать чертежи, которые я принес с собой из офиса. Это был кругленький старичок с гортанным акцентом полиглота и острым чутьем, улавливавший реальные интересы советских дипломатов в Кенсингтон Парк Гарденс.

— Настоящая опасность, мой друг, заключается в том, что они скорее продадут подарок, чем выставят его напоказ, если он слишком ценный, — произнес он нараспев знающим голосом. — Это большевики — люди ортодоксальных вкусов. Серебряное изображение Ленина или модель Кремля. Возможно, это будет для них более священным.

Я объяснил, что бюст Ленина не подходил, потому что гладкие контуры черепа Владимира Ильича были слишком округлыми, чтобы можно было быть уверенным в отражении звуковых волн. Но модель Кремля предлагала возможности. Было бы легко скрыть правильный тип вогнутых углублений в сложной архитектуре символа Матери-России. Клоп Устинов рассматривал всю операцию как разыгрываемый спектакль и предложил нанести визит послу, чтобы собрать более прямые доказательства его вкусов.

Когда водка подействовала, мы заговорили о старых временах. Он был старым человеком, но память в нем была все еще свежа. По его щекам потекли слезы, когда он рассказывал мне историю о том, что они с цу Пуфлицем сделали для страны. Наконец, его сдержанность лопнула.

— Я делаю эти вещи, Питер, и они оставляют меня здесь. Мы с женой… без гроша.

— Но как же твоя пенсия?

— Пенсия? У меня нет пенсии, — с горечью бросил он в ответ. — Когда ты работаешь на них, ты никогда не думаешь о будущем, о старости. Ты делаешь это из любви. И когда приходит время умирать, они бросают тебя.

Я сидел молча. Мне казалось маловероятным, что такого человека можно оставить в таких обстоятельствах, вынужденного чуть ли не умолять. Я хотел спросить его, почему Черчилль или Ванситтарт забыли о нем, но почувствовал, что это только ранит его еще больше. Устинов выпил и взял себя в руки.

— Но это было весело, — сказал он наконец. Он налил еще водки нетвердой рукой. На мгновение воцарилась тишина, а затем он заговорил снова.

— Мой мальчик. Он актер, — он указал на фотографию маленького Питера на каминной полке. — У тебя есть дети, Питер?

Я сказал ему, что у меня их трое, две девочки и маленький мальчик.

— Тогда скажи ему, чтобы он не присоединялся, — тихо сказал он. — Я бы не хотел, чтобы мой мальчик присоединялся к нашей игре. Бизнесом заправляют джентльмены, а у них короткая память…

Почти сразу, как он это произнес, его горечь растаяла. Он спросил об офисе, о Гае Лидделле, Дике Уайте и Малкольме Камминге, все они были тесно связаны с ним в годы войны. Наконец, когда комната погрузилась в послеполуденную темноту, я ушел. Мы пожали друг другу руки, и он вернулся один к водке и своим стопкам книг.

В ту ночь я был слишком пьян, чтобы делать что-либо, кроме как идти домой. Но на следующее утро я затронул тему Камминга. Он выглядел смущенным.

— Но я уверен, что мы разобрались с его пенсией много лет назад, — рявкнул он голосом громче обычного. — Боже милостивый, бедный Клоп. Я немедленно увижусь с Диком.

Дальнейшие расспросы были бессмысленны. Кто именно был виноват в том, что забыл Клопа Устинова, было потеряно в погоне за тутовым кустом ответственности, занятии, которое очень любят бюрократы, когда обнаруживаются упущения. Устинов действительно получил свою пенсию, хотя после той встречи я его больше никогда не видел. Вскоре после этого он умер. Но по крайней мере его вдове это пошло на пользу. Операция «Серебряный Кремль» вскоре сошла на нет, отклоненная Министерством иностранных дел. По правде говоря, в тот день в Кенсингтоне у меня отлегло от сердца. Но я усвоил урок, который никогда не забывал: МИ-5 ожидает, что ее офицеры останутся верными до гробовой доски, не обязательно предлагая лояльность взамен.

Но в целом 1950-е годы были годами веселья. Как всегда говорил Хью Уинтерборн: «МИ-5 — отличная жизнь, если ты можешь выдержать волнение!» Как в тот раз, когда мы устанавливали подслушивающие устройства на конспиративной квартире по соседству с венгерским посольством. Я забрался на крышу, чтобы установить антенну, и был замечен соседом, который сообщил, что видел крадущегося грабителя. В течение десяти минут полиция стучала в дверь в сопровождении соседа, и воцарилось столпотворение. Здесь мы были, окруженные новейшей технологией прослушивания, приемниками и кабелями, разбросанными по полу. Уинтерборн в отчаянии поднял половицы и начал загребать под них оборудование стоимостью в десятки тысяч фунтов. Стук стал громче. Затем могучие плечи начали ломиться в входную дверь. Судя по шуму, они были явно убеждены, что происходит кража со взломом. Наконец, все было в относительном порядке, и я застенчиво открыл дверь и объяснил, что делаю кое-какие разрешенные ночные ремонтные работы для владельца. Я дал полицейскому телефонный номер, по которому нужно позвонить, чтобы подтвердить факт. Это был номер местного специального отделения.

Еще смешнее было, когда мы проводили аналогичную операцию против польского посольства на Портленд-стрит. Дом по соседству временно пустовал, и A2 получила доступ для установки серии микрофонов. Мы с Хью Уинтерборном возглавляли команду из двенадцати офицеров из Филиала. Тишина была обязательной, потому что мы знали, что в помещении, которое было целью, постоянно находился персонал возле внешней стены. Я поднял ужасный шум, настаивая, чтобы все сняли обувь, чтобы не шуметь на голых половицах. Мы работали без остановки в течение четырех часов на ледяном холоде. Все половицы на первом этаже были подняты, и я терпеливо протягивал кабели вдоль пустоты между балками. Через некоторое время один из проводов запутался в расщепленной балке. Не имея возможности устранить препятствие вручную, я начал осторожно спускаться, пока одна нога не уперлась в каменный гвоздь, торчащий с одной стороны балки. Как раз в тот момент, когда я медленно продвигался к запутанному кабелю, гвоздь поддался, и я провалился сквозь потолок внизу. Большая секция потолка обрушилась на четырнадцать футов до пола ниже, разнесшись по Портленд Плейс, подобно бомбе военного времени. Шум и пыль стихли, оставив меня по пояс зажатым в дыре в потолке. На мгновение воцарилась полная тишина.

— Хорошо, что мы сняли обувь, — сухо пошутил Уинтерборн, когда смех эхом разнесся по пустому зданию.

К счастью, соседи, должно быть, спали, потому что полицейские не приехали. Лесли Джаггер быстро починил планку, до утра заново оклеив повреждения своими быстросохнущими материалами.

— Ты везучий, Питер, — сказал он, нанося последний слой краски. — Если бы ты прошел через декоративную розу, мы были бы бессильны.

Но несчастные случаи, подобные этому, происходили редко. В основном технические операции МИ-5 под руководством Хью и меня стали высокопрофессиональными, что резко контрастировало с деятельностью МИ-6 в той же области. МИ-6 в середине 1950-х годов никогда не соглашалась на катастрофу, если вместо этого можно было найти бедствие. Лучший пример, который я когда-либо слышал, касался одной из их учебных операций. Они поместили младшего офицера в квартиру МИ-6 и выделили другую команду для новобранцев, чтобы найти и допросить его. МИ-5 всегда регулярно информировалась об этих операциях на случай, если что-то пойдет не так.

Однажды днем А2 получил телефонный звонок из МИ-6 с мольбой о помощи. Поисковая группа МИ-6, по-видимому, ошиблась в подсчете этажей жилого дома, где скрывалась их цель. Они взломали замок в квартире этажом выше и приступили к работе над человеком внутри. Он, конечно, заявлял о своей невиновности, но, полагая, что это часть уловки, поисковая группа обратилась к учебнику МИ-6 с пометкой «убеждение» и приступила к работе так, как могут только восторженные любители. К тому времени, когда они закончили, мужчина был раздет догола и пел как птичка. На самом деле он был вором драгоценностей, который недавно провернул кражу бриллиантов. Он достал побрякушки, которые все еще были у него, очевидно, полагая, что его похитители были посетителями из мстительного преступного мира.

Хью Уинтерборн надрывался от смеха, когда несчастный офицер МИ-6 умолял дать совет о том, что делать с похитителем драгоценностей, бриллиантами и разгромленной квартирой. В конце концов, вору дали два часа, чтобы добраться до Европы, а Лесли Джаггер отправился в квартиру и исправил ущерб.

После того как я проработал в А2 два или три года, МИ-6 начала обращаться ко мне с просьбой помочь им спланировать свои технические операции. Мне никогда особо не нравилось работать с МИ-6. Они неизменно планировали операции, у которых, честно говоря, было мало шансов на технический успех. Они всегда искали преемника Берлинского туннеля — что-то эпического масштаба, что заставило бы американцев жаждать поделиться своим продуктом. Но они так и не нашли его, и в процессе не смогли создать разумную основу для более мелких успехов. В том, как они вели себя, также была бессмысленная бравада, которая, как я чувствовал, часто ставила под угрозу безопасность операций. Например, в Бонне мы планировали операцию в стиле «Росяного червя» на территории советского посольства.

Офицеры местного отделения МИ-6 осмотрели здание снаружи и даже однажды завязали непринужденную беседу с охранниками КГБ. Из этого получились хорошие истории для ужина в ресторане, но мало что добавили в еженедельные министерские сводки разведданных. Безрассудство неизменно перемежалось вспышками абсурдной помпезности. В Бонне я высказал вполне разумное предположение, что они должны выдавать себя за сотрудников немецкой контрразведки. Если операция будет раскрыта, то МИ-6 сможет откреститься от нее и обвинить в этом местную разведывательную службу.

— Боже милостивый, Питер! Мы не можем этого сделать, — выпалил шеф резидентуры МИ-6, задрав нос. — Это было бы неэтично.

Этические нормы, насколько я мог установить, были продемонстрированы МИ-6 исключительно для нужд Уайтхолла или МИ-5. Фактически МИ-6 под руководством своего шефа сэра Джона Синклера стала обузой. Он по-прежнему отказывался смириться с ужасающими последствиями того, что Филби был советским шпионом. Он действовал в современном мире с установками 1930-х годов, персоналом и оборудованием 1930-х годов. Для меня не было неожиданностью, когда в апреле 1956 года они допустили величайшую ошибку из всех — дело Крэбба.

Советские лидеры Хрущев и Булганин нанесли визит в Великобританию на линкоре «Орджоникидзе», пришвартованном в Портсмуте. Целью визита было улучшение англо-советских отношений в сложное время. МИ-5 решила провести операцию против Хрущева в его номерах в отеле «Кларидж». Обычно в «Кларидже» есть постоянные специальные устройства, подключенные к телефонной системе отеля, потому что там останавливается очень много посетителей, представляющих интерес для МИ-5. Но мы знали, что русские посылали команду «чистильщиков», чтобы проверить апартаменты Хрущева до его приезда. Так что мы решили, что настало подходящее время впервые использовать специально модифицированный SF, который Джон Тейлор разработал в лаборатории Доллис Хилл. Новый SF практически невозможно обнаружить. Телефон можно было активировать на коротких расстояниях с помощью коротковолновых высокочастотных мегациклов. Мы установили активацию SF в офисе Grosvenor Estates недалеко от «Клариджа». Она работала идеально. На протяжении всего визита Хрущева его комната была постоянно прослушивалась. На самом деле собранные разведданные были бесполезны. Хрущев был слишком хитрой птицей, чтобы обсуждать что-либо ценное в гостиничном номере. Я помню, как сидел на седьмом этаже с переводчиком, который вяло переводил для меня. Мы часами слушали Хрущева, надеясь, что вот-вот упадет жемчужина. Но не было никаких зацепок к последним дням Сталина или к судьбе приспешника КГБ Берии. Вместо этого последовали длинные монологи Хрущева, адресованные его камердинеру по поводу его одежды. Он был чрезвычайно тщеславным человеком. Он часами стоял перед зеркалом, прихорашиваясь и суетясь с пробором в волосах. Я помню, как думал, что в Эдеме Хрущев нашел идеальную пару. Оба были совершенно беспринципными людьми, единственным интересом которых было пробиться на мировую арену.

Но пока МИ-5 незаметно прослушивала Хрущева, МИ-6 начала неудачную операцию против «Орджоникидзе». Операцией руководило лондонское отделение МИ-6 под командованием Николаса Эллиота, сына бывшего директора Итона. МИ-6 хотела измерить винт советского линкора, потому что в Адмиралтействе возникло замешательство относительно того, почему он мог двигаться намного быстрее, чем первоначально предполагала военно-морская разведка. Эллиот договорился с человеком-водолазом, неудачливым коммандером «Бастером» Крэббом, чтобы тот взял на себя это задание.

На самом деле это была не первая попытка МИ-6 провести эту операцию. Годом ранее они пытались исследовать корпус «Орджоникидзе», когда он находился в порту в Советском Союзе. Они использовали одну из миниатюрных подводных лодок X–Craft, которые МИ-6 держала на дне в Стокс-Бей. Она имела сухие отсеки, позволяющие водолазу входить и выходить, и была достаточно мала, чтобы пройти незамеченным в прибрежные воды. Морской водолаз попытался проникнуть в гавань, но охрана была слишком строгой, и миссия была прервана.

Вторая попытка в Портсмуте закончилась катастрофой. Крэбб был тучным и пожилым. Он исчез, хотя обезглавленное тело, которое позже выбросило на берег, было предварительно идентифицировано как его. Джон Генри, технический сотрудник лондонского отделения МИ-6, сообщил мне, что МИ-6 планирует операцию Крэбба, и я рассказал Каммингу. Он с самого начала сомневался в этом. Это был типичный образец авантюризма МИ-6, непродуманный и плохо выполненный. Но мы все держали пальцы скрещенными. Два дня спустя охваченный паникой Джон Генри прибыл в офис Камминга и сообщил нам, что Крэбб исчез.

— Я сказал Николасу не использовать Бастера; он и так был на грани сердечного приступа, — продолжал он повторять.

Мы очень скептически относились к теории сердечного приступа, но времени на домыслы не было. Секретная игра в салоне МИ-6 рисковала стать достоянием общественности. Крэбб и его сообщник из МИ-6 зарегистрировались в местном отеле под своими именами.

— Будет страшный скандал, если это выйдет наружу, — огрызнулся Камминг. — Мы все будем за павильон!

Камминг позвонил в кабинет Дика Уайта и попросил о немедленной встрече с ним. Мы всей толпой поднялись наверх, Дик сидел за своим столом. Не было и намека на приветливую улыбку. Его очарование почти покинуло его, и годы подготовки школьного учителя вышли на первый план.

— Русские только что запросили Адмиралтейство о водолазе, и им пришлось отрицать какую-либо информацию. Боюсь, мне кажется, что крышка скоро снимется, — коротко сказал он.

— Джон, как, черт возьми, ты вляпался в эту историю? — спросил он с внезапным раздражением.

Генри был наказан, но объяснил, что военно-морской флот месяцами добивался от них подробностей о винте «Орджоникидзе».

— Ты знаешь, на что похож Эдем, — с горечью сказал он. — В одну минуту он говорит, что ты можешь что-то сделать, а в следующую — нет. Мы подумали, что это приемлемый риск.

Уайт выглядел неуверенным. Он пригладил виски. Перетасовал свои бумаги. В углу тихо тикали часы. Явные признаки паники сочились со всех сторон комнаты.

— Конечно, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь вам, — сказал он, наконец нарушая тягостное молчание. — Я пойду к премьер-министру сегодня вечером и посмотрю, смогу ли я предотвратить это. Тем временем Малкольм предоставит A2 в твое распоряжение.

Благодарный Джон Генри вышел из номера. Камминг позвонил в CID в Портсмуте и договорился о том, чтобы реестр отеля был очищен. Уинтерборн и Генри помчались в Портсмут, чтобы прояснить все концы. Но этого было недостаточно, чтобы предотвратить скандал. В ту ночь Хрущев публично пожаловался на водолаза, и униженный Иден был вынужден выступить с заявлением в палате общин.

Разведывательное сообщество Лондона похоже на маленькую деревушку в родных графствах. Большинство людей в высших эшелонах власти знают друг друга, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы выпивать с ними в своих клубах. В течение нескольких недель после дела Крэбба деревня гудела в ожидании неизбежной расплаты, которая, как все знали, приближалась. Как один из немногих людей в МИ-5, кто знал о деле Крэбба до того, как оно началось, я не высовывался, по совету Джона Генри.

— Там кровь по всему полу, — признался он мне вскоре после этого. — У нас здесь Эдвард Бриджес, который разносит это место на части.

Вскоре после этого Камминг однажды утром вошел в мой офис, выглядя искренне расстроенным.

— Дик уходит, — пробормотал он. — Они хотят, чтобы он возглавил МИ-6.

Решение назначить Дика Уайта шефом МИ-6 было, я считаю, одной из самых важных ошибок, допущенных в послевоенной истории британской разведки. В середине 1950-х было мало признаков этого, но МИ-5 под его контролем делала первые неуверенные шаги по пути модернизации. Он знал о необходимости перемен и в то же время испытывал уважение к традициям, которое позволило бы ему достичь своих целей без сбоев. Он был прежде всего офицером контрразведки, почти наверняка величайшим в XX веке, идеально подготовленным для кресла Генерального директора. Он знал людей, он знал проблемы, и у него было видение эффективной контрразведывательной организации, которую он хотел создать. Вместо этого, когда он только начинал свою работу, по прихоти политика его перевели в организацию, о которой он мало что знал и которая была крайне враждебно настроена к его приходу. Ему никогда не суждено было добиться там такого успеха, как в МИ-5.

Но потери понесла не только МИ-5. Основной проблемой послевоенной британской разведки было отсутствие четкого представления об относительной роли различных разведывательных служб. В постимперскую эпоху Британии требовалась прежде всего эффективная внутренняя разведывательная организация. МИ-6, особенно после появления GCHQ, попросту утратила свое значение. Но перевод Дика Уайта в МИ-6 укрепил ее позиции, задержал появление рационализированного разведывательного сообщества и обрек Службу, которую он покинул, на десять лет забвения. Если бы он остался, МИ-5 оправилась бы от травм 1960-х и 1970-х годов гораздо лучше подготовленной для решения проблем 1980-х годов.

Отъезд был проведен с неприличной поспешностью. Сбор был организован быстро. Выручка была огромной, и на вечеринке, устроенной в столовой МИ-5, ему подарили старинный английский серебряный сервиз. Это было эмоциональное событие. Те, кто хорошо знал Дика, а в то время меня среди них не было, утверждали, что он мучительно раздумывал, стоит ли переходить в МИ-6, возможно, понимая, что оставляет дело своей жизни невыполненным. Дик чуть не плакал, когда произносил свою речь. Он говорил о довоенных днях и узах дружбы, которые он тогда сформировал. Он поблагодарил Камминга за то, что тот вдохновил его присоединиться к офису, и с гордостью рассказал о победах военных лет. Он пожелал нам всего наилучшего и оставил свое последнее завещание.

«Сегодня днем я встречался с премьер-министром, и он заверил меня, что принимает близко к сердцу благополучие нашей службы. Я рад объявить, что он назначил моего заместителя, Роджера Холлиса, моим преемником в качестве доказательства его веры в эту организацию. Я уверен, что вы согласитесь со мной, что Служба не могла бы находиться в более надежных руках».

Высокая, слегка сутулая фигура в костюме в тонкую полоску вышла вперед, чтобы пожать руку Дику Уайту. Эпоха элегантности и модернизации закончилась.