Я обещал рассказать, откуда растут ножки и режутся рожки у новомодных зарубежных веяний вроде отдельной и особой деревушки для больных с деменцией. И как тут не вспомнить Екклесиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас».
Поэтому напомню одну историю. Она вошла в мою книгу «Чумовой психиатр», но без нее, как и без упоминания еще пары-тройки старых историй, рассказ о деменции не будет полон. Итак, внемлите же!
Однажды (а было это в 1821 году) Жан-Этьен Эскироль, знаменитейший по тем временам психиатр всея Франции, взяв за компанию своего ученика Вуазена, решил собственными глазами поглядеть на бельгийскую деревушку Гель, чтобы проникнуться и взять на вооружение опыт свободного содержания сумасшедших пациентов.
История этой самой деревушки как известного в узких кругах приюта для сумасшедших связана (ну а как же иначе!) с одной старинной легендой. И началась она не в Бельгии, а на Изумрудном острове, в стране фейри, аж в VII веке. Жил да был тогда король Дамон, что правил ирландским королевством Аргилла. И была у него дочь Димфна. И все бы ничего, да сошлось в одну точку сразу несколько конфликтов. Во-первых, батя был язычником, причем из упоротых, а мама – христианкой, причем тоже из ярых. И окрестила она свою дочь вопреки воле отца, тайно. Да еще и отправила дочурку учиться к святому отцу Герберну: мол, грамота и Закон Божий – наше новоирландское все. И так Димфна прониклась верой, что решила принять обет целомудрия и стать невестой Христовой. Во-вторых, жена Дамона в скором времени скончалась. И так горевал по ней Дамон, что подвинулся рассудком. Слуги уж и так и сяк ему намекали: дескать, жениться вам надо, барин… извиняйте, ваше величество! А он все искал себе такую, чтобы на жену была похожа. И, на беду, нашел. Дочь же! Слуги в ужасе, королевский шут в ужасе, жена королевского шута в панике, дочь в шоке. Ведь кто королю-то слово поперек скажет? Сейчас как начнет жениться на родной дочери! В общем, пришлось дочурке срочно эмигрировать на континент, в Антверпен. Священник составил ей компанию, и они вместе подались в бега.
Там, в Европах, укрылись они в брабантской деревушке Гель, близ часовни Святого Мартина Турского. Жили да поживали. По слухам, Лилия Эйре, как Димфну назвали позже, даже принялась строить в той деревне странноприимный дом для больных и бедняков. Думали, что надежно укрылись от короля, ан не вышло. Его люди добрались и до тех мест. Нашли они беглецов, можно сказать, случайно: сидели как-то в деревенском трактире, ели-пили, а когда пришла пора рассчитаться за стол, дали трактирщику свою аргилльскую валюту. А тот не взял: мол, деньга-то не местная, не знаю, говорит, каков курс ваших тугриков к нашим. Король-то и насторожился: ага, значит, эти деньги тебе знакомы, каналья! А ну, говори, кто еще с тобой ими расплачиваться пытался!
В итоге нашли беглецов. Отца Герберна Дамон сам казнить не стал, слугам приказал провести декапитацию: дескать, не нужны мне в королевстве волнения на религиозной почве, а оставить такой демарш без ответа я не имею права, король я или… ну вы в курсе. После того повелел Димфне не перечить отцу, а возвращаться домой и готовить свадебный наряд. Ну та ему и выдала: мол, поздняк метаться, батя, меня тут уже за Христа сосватали. Сильно осерчал тогда король. До полного помутнения рассудка и страшного аффекта. Вот в том аффекте будучи, и снес он дочери голову своим мечом. Случилось это аккурат 15 мая (ныне День святой Димфны), вот только год потерялся между 620-м и 640-м. Потом-то Дамон прозрел, ужаснулся и сбежал – но дело-то уже было сделано.
Димфну же и Герберна местные жители, отойдя от потрясения, похоронили в пещере, а позже рядом с ней стали происходить чудеса – во всяком случае, так уверяли пейзане, а за ними и паломники. Да чудеса те особые: стоило посетить ту пещеру да побыть у гроба Димфны эпилептику, одержимому или ино как в уме повредившемуся, – и наступало исцеление. Можно сказать, спонтанная чудотворная ремиссия.
Возвели на том месте в 1349 году церковь, где мощи святой Димфны покоились в золотой раке. В 1489-м церковь сгорела дотла, но в 1532-м там же построили и освятили новую, и мощи – правда, уже в серебряной раке – покоятся в ней до сих пор.
Легко себе представить, что наплыв пациентов, жаждущих чудесного исцеления, имел место. На самом деле еще как имел. Соответственно, многим приходилось ждать своей очереди днями и неделями. Опять же, после припадания к мощам тоже стоило повременить с отбытием: вдруг не помогло, и потребуется еще сеанс? Тут-то жители Геля и поняли: вот оно, настоящее-то чудо! Пациентов можно по домам разбирать да селить, к работам привлекать, у кого денег не водится за постой заплатить! Надо ли говорить, что дворов в той брабантской деревушке заметно прибавилось? По слухам, принимали болезных как родных. Да и оседали многие из них потом тут же, в деревне. Позже, кстати, деревушка выросла в городок, появились в нем странноприимные дома, в которых в 1930 году проживали порядка четырех тысяч пациентов. А святую Димфну и по сей день почитают как заступницу психически больных, жертв стресса и семейного насилия, покровительницу психиатров, нейрохирургов и психологов, а также конкретно городка Гель.
Но то потом, а в 1821 году, когда Эскироль решил отправиться и посмотреть на связанную с легендой деревню собственными глазами, она еще не обрела статус города. Приехал доктор – и понял, что с рекламой психкурорта, мягко говоря, перестарались. Ибо психически больной человек – он что во Франции, что в Бельгии, что в далеких колониях сумасшедшим и остается. И если начинает буйствовать – тут уже не до пасторали. Собственно, коренные жители Геля это давно поняли, просто… скажем, не сильно делали на этом акцент, расписывая чудеса и бонусы. Буйствует – значит, на цепь негодника или привязать покрепче. Плохо себя ведет – так у местных и коррекционных люлей выписать не заржавеет.
Позднее Эскироль писал:
«Вступив на территорию Геля, мы с сокрушением сердечным увидели одного беспокойного маньяка, который возбужденно метался около какой-то фермы, и ноги его у щиколоток были окровавлены от оков. В каждом доме здесь можно видеть железные кольца у печей и кроватей для прикрепления цепей».
Но сам принцип содержания хронически психически больных людей поближе к природе, да с включением их в нехитрый деревенский быт, Жан-Этьен все же счел рациональным. Что он по этому поводу предпринял – о том рассказ впереди.
Продолжу экскурс в историю. В прошлый раз рассказ завершился на поездке Эскироля в бельгийскую деревушку Гель. А вот чем обернулась эта поездка – сейчас узнаете. Повторюсь, это пространное отступление нужно, чтобы дать представление о том, что пансионаты, даже на первый взгляд совершенно революционного типа, – это уже было. А если повезет, то еще и будет.
Несмотря на разочарование от близкого знакомства с легендой деревушки Гель, Эскироль видит и рациональное зерно в таком принципе содержания пациентов: нет той скученности, что предполагают стены больницы, есть больше возможностей проводить время на свежем воздухе, а главное – есть чем занять тех, кто способен хоть чем-то заняться. Ибо принцип «Чем бы боец ни занимался – лишь бы испытывал перманентную посткоитальную астению» актуален во все времена и для всех социальных групп.
Долго искать нужное место не пришлось: нашлось такое в получасе пешей ходьбы от Бисетра. Называлось оно фермой Святой Анны. Ну как фермой. Еще в 1651 году Анна Австрийская, будучи регентом при тринадцатилетнем Людовике XIV (вспоминаем Фронду, кардинала Мазарини, трех повзрослевших оболтусов-мушкетеров и их друга-гасконца, задолбавших двадцать лет назад беднягу Ришелье), устраивает обмен. Отель-Дье отдает часть принадлежавших больнице земель в предместье Сен-Марсель (или Сен-Марсо) городу – дескать, Парижу нужнее, население растет, а город не резиновый, – а королева выделяет Отель-Дье 21 арпент (или 26,5 акра, или чуть более 10,5 гектара) земли под строительство новой больницы, которую велит назвать в честь своей покровительницы, по совместительству бабушки Иисуса Христа и матери Богородицы, святой Анны.
В итоге поначалу получилось как в той поговорке: ни богу свечка ни черту кочерга. Предместье Сен-Марсель еще долго оставалось, по словам Сен-Луи Себастьена, тем еще бомжатником… пардон, клошарником:
«В этом квартале проживает парижская чернь, самая бедная, самая неспокойная и самая необузданная. В одном доме предместья Сент-Оноре больше денег, чем во всем предместье Сен-Марсель или Сен-Марсо.
В этом квартале, отдаленном от оживленной части города, прячутся люди, потерявшие состояние, мизантропы, алхимики, маниаки, мелкие рантье с ограниченными средствами и несколько трудолюбивых ученых, которые действительно ищут уединения и хотят жить в полной безвестности, вдали от шумных блестящих кварталов. Никто не станет разыскивать их на этой городской окраине. Если кто сюда и заезжает, то только из любопытства. Ничто вас сюда не привлекает; здесь нет ни единого мало-мальски интересного памятника. Народ, живущий здесь, не имеет ничего общего с парижанами, лощеными обитателями берегов Сены».
А больница Сент-Анн, которую построили на выделенной земле, долгое время толком не использовалась и постепенно ветшала. Ну разве что больных из Бисетра сюда водили на сельхозработы. Ну еще пару раз грозились ее реконструировать – в 1772 году после пожара (третьего или какого там по счету) в Отель-Дье и в 1788-м по решению Государственного совета. Но сами понимаете: обещать и грозиться – не значит жениться.
Когда в 1832 году Эскироль выбил разрешение устроить на ферме Сент-Анн (да-да, к тому времени больница по большей части использовалась именно как ферма) колонию для душевнобольных, он застал, по сути дела, руины. Но доктор не спасовал. К тому же ему вызвался помогать его ученик и единомышленник, Жорже Феррю. Им удалось организовать быт первых семидесяти душевнобольных постояльцев Сент-Анн и их же силами привести ферму в порядок. Тут стоит сказать, что среди пациентов нашлись и плотники, и каменщики, и печники, и слесари, и садоводы, и даже художники.
В 1839 году в Сент-Анн прибыла комиссия (ну как же без проверяющих!) и обнаружила на месте обветшавшей больницы вполне себе процветающую психколонию. Колосилось и цвело то, чему положено цвести и колоситься, блеяли и мычали те, кому положено блеять и мычать; в мастерских починялись шерстяные одеяла всех парижских больниц, пациенты были сыты и ухожены. Администрация Бисетра (а Сент-Анн находилась именно в их ведении) печалилась лишь об одном: маловато земли королева пожаловала. Так бы вообще весь Бисетр можно было на пленэр переселить. Пациентам, особенно хроникам (а процент таковых по ряду объективных причин был велик), в психколонии жилось и чувствовалось не в пример лучше, нежели в городской психбольнице.
Это позже, в 1863 году, император Наполеон III повелит сделать из психколонии психиатрическую больницу, а в 1952 году в стенах Сент-Анн Жан Делэ и его помощник Пьер Деникер одними из первых в Европе (в Штатах этим будет заниматься Фрэнк Айд) применят для лечения шизофрении препарат ларгактил (аминазин, если кто не в курсе), фактически открыв эру нейролептиков в психиатрической практике.
Но нам Сент-Анн интересна прежде всего как прообраз (если не считать легендарной бельгийской деревушки Гель) психколоний и психоневрологических интернатов. Опыт был учтен, взвешен и записан – как Эскиролем, так и его учениками. Ну а поскольку в науках Франция на тот момент была впереди планеты всей, то и за экстраполяцией этого опыта дело не застряло. И дожило до наших дней – в разных вариантах, но с одними и теми же ключевыми принципами: загородная локация, рассредоточенность в расселении и занятость пациентов по возможности на несложных повседневных работах.
Продолжу тему психколоний.
Так вышло, что, едва в Германии начали обустраивать лечебницы специально для душевнобольных, прекратив содержать их где попало, эти лечебницы тут же оказались переполненными. Удивительно? Да ничего подобного, все как раз логично и закономерно. Ну это как если бы в вашей квартире или вашем доме у кого-то из членов семьи вдруг не только стало получаться лучше всех мыть посуду и делать уборку, но и появилось свободное время для этого: скажите честно, удержались бы вы от соблазна тут же делегировать этому замечательному человеку столь почетные и полезные полномочия?
Так произошло и с перераспределением сумасшедших: их не стало внезапно больше, просто раньше они мыкали горе по тюрьмам, лепрозориям, больницам иного профиля, ночлежкам, бродяжничали либо худо-бедно содержались в своих семьях, подальше от чужих глаз. И тут – такая возможность! Естественно, их тут же постарались спихнуть в эти чудесные специализированные заведения со специально же обученным (ну, во всяком случае, так считалось) персоналом. И вскоре стало очевидно, что сумасшедших в Германии значительно больше, чем мест в сумасшедших домах.
В Хильдесхайме, знаменитом своим древним (1010 года постройки) собором Святой Марии и примерно столь же древней Михаелискирхе, в двух (скорее всего, не менее древних) пустовавших монастырях, расположенных по соседству, в 1827 году был организован сумасшедший дом на шестьсот мест. И что вы думаете? Как ни сокрушался директор Снелль, что дурдом не резиновый, а только пришлось ему принять еще четыре сотни душевнобольных бонусом. Как выкрутились? Построили бараки на территории монастыря да еще несколько близлежащих домов арендовали.
Но это все, понятное дело, был грим на язвы. Требовалось простое, но изящное решение. И оно вскоре отыскалось – правда, не тут, а во Франции. В 1847 году, в окрестностях городка Клермон, что в департаменте Уазы, братья Лабитт столкнулись с той же проблемой, что и Снелль в своем Хильдесхайме. Только лечебница у них в Клермоне была побольше, аж на тысячу человек, но и она переполнилась и стала тесновата в бедрах.
Стали они искать местечко, в котором можно было бы поселить спокойных пациентов, не нуждающихся в постоянном присмотре, – и нашли. Неподалеку располагалась деревушка (это сейчас она городок) имени Джеймса Фитцджеймса, первого герцога Бервика, бастарда Джеймса (Якова) II, короля Англии, и Арабеллы Черчилль, сестры Джона Черчилля, первого герцога Мальборо.
Так и называлась та деревушка – Фитц-Джеймс. Вот в ней-то и арендовали братья Лабитт землю и строения, чтобы разместить три сотни человек из сумасшедшего дома в Клермоне. Пациенты подобрались спокойные, в особом надзоре не нуждались, и их можно было занять чем-нибудь полезным.
Здесь организационный талант братьев проявился во всю ширь: обитатели колонии занимались земледелием и овцеводством (стадо насчитывало порядка шестисот голов), трудились в столярных и слесарных мастерских; тут же была построена прачечная, которая обстирывала городскую лечебницу… Вскоре колония не просто перестала тянуть из организаторов деньги – она начала приносить весьма ощутимый доход. Иными словами, положение дел в этой психколонии складывалось даже более удачно, чем в Сент-Анн, которую в свое время, пятнадцатью годами ранее, взялся обустраивать Эскироль.
Прослышав об успехах братьев Лабитт в Фитц-Джеймсе, Снелль воскликнул: эко чудо! Если жив я только буду… Ладно-ладно, он просто отправился в турне. И побывал в тех краях, а в 1864 году рядом с Хильдесхаймом была открыта первая германская психколония, «Эйнум». Через четыре года, в 1868-м, были основаны колония Тшардас и колония Эрленмейера, что близ Бендорфа. Быт в этих заведениях был устроен по образцу французских – естественно, с немецким акцентом, – и в германской психиатрической практике тех лет такое обустройство действительно оказалось и новинкой, и отдушиной.
Благодаря поездке в 1885 году нашего соотечественника Владимира Петровича Сербского по Европе с целью перенять опыт и его «Отчету Тамбовскому губернскому земству», который был опубликован в 1886-м, можно составить представление, как же именно обстояли дела в таких психколониях. Сербский посетил Альтшербиц – там, между Галле и Лейпцигом, близ городка Шкойдиц, в старинном, но окончательно пришедшем в упадок рыцарском имении в двести пятьдесят пять гектаров была устроена психколония на пятьсот душевнобольных (позже их станет более тысячи).
Сербский рассказывает в своем отчете, что он «застал следующие работы: большая часть больных была занята сенокосом, одни косили, другие убирали и ворошили сено; одна группа разбрасывала навоз в полях, другая была занята вспахиванием (на волах и лошадях); часть больных рыла и собирала картофель, значительное число было занято разбивкой клумб и дорожек вокруг вновь устраиваемого приюта. Несколько человек резало маис для скота, давало ему корм, чистило конюшни. Кроме того, работы в мастерских, чистка и рубка леса, а у женщин – шитье, работы в прачечной и на кухне. Затем остается ряд занятий, производимых не массою, а в одиночку: один едет за водою, другой везет навоз, третий качает воду и проч. и проч. Число работающих составляет от 80 до 90 %».
«В последнее время, – продолжает Владимир Петрович, – как у нас в России, так и за границей, раздается все больше и больше голосов, недоброжелательно относящихся к Альт-Шербиц. Говорят, что это дорогая игрушка, излишняя роскошь, что там находятся только такие больные, которые совсем не нуждаются в больничном уходе и смело могут быть распущены по домам, что беспокойные больные туда совсем не принимаются и проч. Все эти возражения могут быть применены, однако, ко всякому другому заведению с обширным применением земледельческого труда, ко всякой колонии. Действительно, может быть, было бы проще запереть всех больных в четырех стенах, как это бывает сплошь да рядом; но вряд ли можно назвать ненужною роскошью заведение, дающее возможность пятистам человекам вести хотя несколько сносное, не лишенное некоторого счастия существование. О размещении этих больных по семьям не может быть и речи; во всяком случае, это люди больные, а не здоровые, а жизнь ставит слишком большие требования для этих инвалидов; приспособляться к ней им не под силу; отсюда ряд недоразумений, печальных как для них самих, так и для окружающих. Да, кроме того, многие больные, которые кажутся тихими и покойными при больничной дисциплине, могут оказаться далеко не такими в действительной жизни. Не совсем верен и упрек, делаемый Альт-Шербицу в том, что туда не принимают беспокойных больных. Хотя мне и не пришлось видеть ни одного особенно беспокойного больного, но в течение двухнедельного пребывания в этом заведении я встречал немало больных с маниакальным возбуждением, которые, однако, работали наравне с другими; приходилось видеть и таких больных, от которых ни днем ни ночью ни на шаг не отходила прислуга вследствие постоянных попыток к самоубийству. В этом отношении Альт-Шербиц нисколько не отличается от любого заведения для душевнобольных, по крайней мере, он располагает всеми нужными средствами для призрения больных всех категорий. Но, помимо этого, Альт-Шербиц имеет перед другими заведениями крайне важное преимущество; к нему более, чем к какому-либо другому, подходят следующие слова выдающегося современного психиатра – Шюле. „Отведение каждому, даже самому скорбному умом больному подобающего ему места, где он мог бы пристроиться в качестве хотя бы и скромного члена общего организма; вместе с работой – развеселяющие игры; остальное время – невинные, доступные кругозору больных праздники; тщательное культивирование еще мерцающих душевных движений; устранение раздражений и волнений. В этом мы и полагали главные начала той деятельности, которая делает дома для умалишенных рассадниками благороднейшей любви к человечеству. Не излечение излечимых, а воспитывающий душу уход за неизлечимыми – вот что составляет самое лучшее их украшение!“».
И завершающая глава про психколонии. Как раз на тему наших, отечественных заведений такого типа: да, такой опыт уже был, и, как знать, возможно, его решатся повторить, когда будет хватать денег и энтузиастов своего дела. Но сначала заглянем в прошлое.
Для начала стоит обратить внимание на один важный документ, который был издан в те годы и, по сути, коренным образом изменил ход истории российской психиатрии. Это сенатский указ от 9 февраля 1867 года за нумером 1241. Согласно этому указу, все капиталы Приказа общественного призрения передавались земствам – земским управам и земским собраниям, по уездам и губерниям. Земская реформа шла уже третий год и вот теперь добралась до подопечных Приказа. А то – денег нету, денег нету…
Теперь же земства сами могли и решить вопрос о строительстве больниц, и найти на то необходимые средства, причем не только из губернского или уездного бюджета. Городам, кстати, тоже разрешили строить свои собственные, городские больницы, ибо сразу было видно, что одних лишь земских окажется недостаточно. Земства и городские власти стали поступать вполне себе мудро: по примеру Балинского, который уже познакомился с западными коллегами и кое-что полезное у них перенял, они отправляли докторов и представителей земских и городских хозяйств за границу (прежде всего в Германию, Францию, Бельгию и Англию), те вникали, как в заграницах все устроено, и, возвращаясь, старались обустроить все как в лучших сумасшедших домах Лондона и Парижа, Берлина и Брюсселя. Фактически на семидесятые и восьмидесятые годы XIX века приходится бум российского дурдомостроительства.
На Канатчиковой даче в Москве строится Алексеевская больница (она же Кащенко, она же Психиатрическая клиническая больница № 1 имени Н. А. Алексеева), под Санкт-Петербургом, на станции Удельная, – Пантелеймоновская больница.
Что примечательно, многие из больниц, построенных в эти годы, сразу проектировались по образу и подобию психколоний, взяв лучшие принципы у своих европейских предшественниц – в Фитц-Джеймсе и Сент-Анн, Альт-Шербице и других местах.
Первой такой больницей колониального типа стала Бурашевская. Вопрос о том, что Твери позарез нужен свой сумасшедший дом, назрел давно, и волевым решением в 1852 году после согласования с Приказом общественного призрения при губернской больнице открыли-таки отделение для умалишенных на сорок коек.
А через двадцать один год, в 1873-м, когда комиссия от III съезда тверских земских врачей осмотрела отделение, ей пришлось долго вычеркивать лишние яти, еры и не предусмотренные деловым штилем синтаксические конструкции из своего заключения – дескать, этот дурдом «лучше совсем закрыть, чем оставлять в том виде, в каком он есть. Комиссия затрудняется приисканием приличного термина, который мог бы выразить впечатление, произведенное им при осмотре. Мы думаем, что будем близки к истине, если скажем, что больница производит впечатление зверинца, и зверинца неустроенного, недисциплинированного, в котором звери заперты и затем оставлены на произвол судьбы. <…> Воздух наполнен миазмами, так что здоровому человеку трудно пробыть в нем более 5–10 минут без обморока и головной боли. Солома в тюфяках сгнившая. Пища, именно каша, стоит в какой-то лохани и имеет вид бурой массы подозрительного вкуса <…> больница лишена правильного медицинского надзора не только врачебного, но и фельдшерского».
Вот и постановило тверское земство построить колонию – загородное поселение земледельческого типа по образцу лучших европейских. Заняться ее устройством, а затем и заведованием пригласили Михаила Павловича Литвинова: доктор заслуженный, участковым психиатром себя прекрасно зарекомендовал, а теперь еще и степень доктора медицины получил.
И Михаил Павлович в компании с членом губернской управы А. Б. Врасским едет в деловое заграничное турне. За время поездки по Австрии, Швейцарии, Германии, Франции и другим странам они успевают побывать в двадцати четырех сумасшедших домах и психколониях – и находят идеально подходящий «как по дешевизне и простоте своего устройства, так и по применению в обширных размерах занятий сельскохозяйственным трудом» образец. Это тот самый Альт-Шербиц близ Лейпцига.
Вернувшись, энтузиасты дурдомостроительства представляют земству свой смелый план, и вскоре в селе Бурашево, что в двенадцати верстах от Твери, выкупается богатейшее имение помещика Щербатского, после чего в 1878–1879 годах начинается строительство под руководством и наблюдением профессора архитектуры, тайного советника Ивана Васильевича Штрома. За пять лет было построено четырнадцать зданий – собственно жилье для пациентов, кухня с пекарней, прачечная, мастерские и прочие нужные-важные объекты.
14 октября 1884 года колония была официально открыта. На момент открытия было готово около трехсот мест, а больных насчитывалось двести двадцать три человека. Этот краткий период в истории Бурашевской колонии, по словам доктора В. Н. Ергольского, можно назвать «медовым: больные были распределены очень свободно и удобно». Почему краткий – расскажу ниже.
Решение о строительстве такой же психколонии было принято земством и в Самарской губернии – лишь парой лет позже, чем в Твери, в октябре 1875 года. И тоже немало ушло времени на согласования, утверждения и изыскание средств.
Но утрясли, согласовали и изыскали.
В 1884 году, выбрав хутор Томашев Колок в восьми верстах от Самары (ныне это уже в черте города), насчитывавший на тот момент шесть дворов, и прилегающую к нему лесную дачу, земская управа выкупает их за девятнадцать без малого тысяч рублей.
Спроектировать здание больницы и расположение других построек нанимают Василия Васильевича Штрома (угадали, брата того Ивана Васильевича, который строил психколонию в Бурашеве), и 1 августа 1886 года, в присутствии губернатора Александра Дмитриевича Свербеева и городского главы Петра Владимировича Алабина в Томашевом Колке торжественно закладывается первый камень. Через пару с небольшим лет, 29 ноября 1888 года, первый директор Томашева Колка Иван Христофорович Акерблом принял на постой первых пациентов – сто восемьдесят семь человек.
Среди них были и те, кто прежде ютился в доме умалишенных – в летнем бараке за Молоканским садом (там, где ныне расположена в Самаре больница имени Пирогова). Места поначалу хватало вполне, хотя изначально было запланировано коек на сто двадцать пациентов: два каменных здания (на их постройку Самарское земство выделило 86 775 рублей), два деревянных павильона, к которым через два года прибавили третий.
Каменный корпус – двухэтажное кирпичное здание, крытое железной кровлей, – был устроен следующим образом. На первом этаже разместились контора, помещение смотрителя, квартиры фельдшера, надзирательниц и надзирателей, аптекаря, комнаты женской и мужской прислуги, аптека, столовая, буфет, ванная. На втором было отведено место под палаты для спокойных больных, помещения для директора и надзирательниц.
Кроме павильонов, проект колонии предусматривал каменную кухню с пекарней, баню и прачечную с гладильной комнатой, а также помещение мастерской, в которой больные, знакомые с различными ремеслами, могли бы заниматься общественно-полезным трудом, ледник и конюшню с амбаром и сараем.
Примерно в эти же годы растут как грибы и другие больницы-колонии: Сапогово возле Курска, Колмово под Новгородом, Голенчино близ Рязани, Кувшиново рядом с Вологдой… Список можно продолжать.