В себя я не пришёл, а буквально выволок собственное сознание из вязкой тёмной трясины, словно тяжёлый мешок с промокшим речным песком, который сначала долго и обстоятельно пинали подкованными сапогами, а затем просто швырнули в грязный угол дожидаться, пока он сам сообразит снова стать человеком. Голова раскалывалась с такой ослепительной силой, будто пущенный из пращи камень не просто пробил височную кость, а намертво врос в череп и теперь медленно проворачивался своими шершавыми краями при каждом глухом ударе сердца. Во рту стояла густая липкая горечь, щедро разбавленная вкусом запекшейся крови, желудочной желчи и специфическим мерзким осадком, который оставил сонный дурман. Под отбитыми рёбрами кололо, спина ныла одной сплошной тупой полосой от лопаток до крестца, стянутую засохшей коркой кожу на лице жгло, а под щекой вместо привычной земли или холодного горного камня лежала отвратительная смесь прелой соломы. Въевшаяся старая вонь мочи пропитала место настолько глубоко, что воздух казался сгнившим.

Я разлепил тяжёлые веки далеко не сразу. Местный свет сначала ударил по сетчатке мутным раздражающим пятном, затем нехотя пополз в стороны серыми клочьями, и лишь спустя несколько невероятно долгих хриплых вдохов окружающее пространство начало собираться в осмысленную геометрию. Прямо перед моим лицом из пола вырастали толстые вертикальные жерди, грубо обтёсанные, потемневшие от времени, грязных лап и брызг крови. За этой дубовой решёткой угадывался массивный каменный свод, кривой, густо закопчённый дымом от костров и уходящий вверх неровным тёмным брюхом выработки. Чуть дальше на границе света и тени постоянно шевелились чужие горбатые силуэты и слышались глухие гортанные переклички. В этих голосах крылось самое паршивое открытие утра. Я не уловил пьяного торжества или адреналинового возбуждения от удачной охоты на игроков. Отсутствовала даже примитивная злоба. Лагерь жил обычной деловой рутиной существ, для которых содержание рабов являлось таким же естественным бытом, как проверка углей в печи на рассвете.

Именно тогда я окончательно осознал новую реальность. Мы находились не на временном привале и не в ловчей яме. Это была корявая, но добротно сколоченная рабочая рабская клеть, намертво вбитая в чужой социальный порядок так же прочно, как эти деревянные колья уходили в каменный пол. От кристально ясного понимания ситуации мне стало физически хуже не пробитым телом, поскольку там всё и так балансировало на грани, а на гораздо более глубоком уровне. Бой в этом проклятом осколке мира всегда можно проиграть, в плен можно попасть по глупости, и даже получить по черепу камнем так, чтобы сутки блевать желчью при каждой попытке перевернуться на бок, вполне входило в рабочий сценарий выживания обладателя Е-ранга. Рабская клетка переводила меня в совершенно иную систему координат. Это место стало точкой невозврата, где тебя официально и без права апелляции перевели в разряд полезного движимого имущества.

Мысль о собственной незавидной участи я отбросил моментально, поскольку мой воспалённый мозг сорвался в другую сторону ещё до полноценной оценки личных перспектив. Мне требовалось немедленно убедиться в выживании Молдры. Я резко дёрнулся всем корпусом, и избитое тело тут же напомнило о невозможности совершать резкие движения безнаказанно. В виске полыхнуло белым ослепительным огнём боли, в рёбра отдало тупым ржавым ножом, а желудок спазматически сжался. Я стиснул зубы до хруста челюстей, всё равно приподнялся на левом локте и через набегающую волну тошноты завертел головой, лихорадочно шаря взглядом по полутьме, вглядываясь в щели между соседними жердями, изучая соседние углы и сваленные в кучу живые тела. Несколько бесконечно долгих мгновений эльфийка не попадалась на глаза, и этих ударов сердца вполне хватило для ледяного обрыва внутри живота. Затем мой взгляд зацепился за знакомый тонкий силуэт.

Молдра сидела за соседней деревянной перегородкой и плотно привалилась спиной к холодному камню стены. Она выглядела невероятно бледной для представительницы своего народа, слипшиеся от пота волосы тяжёлой прядью спадали на щёку, а линия шеи казалась ещё тоньше обычного. Но она дышала. Этого факта оказалось достаточно для удержания моего рассыпающегося на мелкие куски мира на краю чёрной бездны. Особого облегчения всё равно не случилось, поскольку в местных реалиях быть живой совершенно не означало оставаться целой, а находиться по ту сторону дубовых кольев не означало быть доступной для помощи. Я понятия не имел о происходящем с ней в тот неопределённый промежуток времени, пока валялся в глубокой отключке и добросовестно изображал кусок протухшего мяса. Спросить её о самочувствии я сейчас тоже не мог, да и просто подползти поближе к перегородке сил пока не хватало.

Она будто спиной почувствовала мой пристальный взгляд и медленно подняла тяжёлый взгляд. Мы обошлись без истеричных вопросов шёпотом через жерди и избежали любой дешевой театральной драмы, которой обычно пытаются компенсировать отсутствие реального понимания тяжести положения. Молдра просто посмотрела предельно внимательно, именно так, как смотрят на товарища, которого уже мысленно закопали под ближайшим кустом, а потом вдруг заметили слабое шевеление грудной клетки и решили отложить пока копать могилу. Я едва заметно качнул подбородком, показывая свою готовность цепляться за реальность. Эльфийка так же моргнула в ответ, принимая информацию к сведению. На этом первый содержательный беззвучный диалог в плену закончился, и в текущей обстановке такого уровня коммуникации оказалось более чем достаточно.

Снаружи клетки кто-то зарычал властно и крайне раздражённо. Я повернул гудящую голову как раз вовремя и увидел идущего вразвалочку псоглавца. Тварь подошла непозволительно близко, представляя собой вонючее волосатое создание с мокрым собачьим носом, жёлтыми кривыми клыками и специфической расслабленной уверенностью матёрого хищника, совершенно не ожидающего опасности от валяющегося пленника. От кинокефала несло мокрой псиной, заветренным сырым мясом, едким костровым дымом и немытым звериным телом так осязаемо, что мой скрученный желудок едва не вывернуло наизнанку во второй раз. На широком кожаном поясе небрежно болталась тяжёлая шипованная дубинка, за массивной спиной торчало метательное копьё, а во всех плавных движениях ублюдка не читалось ни малейшей настороженности или уважения к противнику. Он совершал утренний обход и деловито проверял пришедших в себя после ночного улова.

Псоглавец тихо заворчал и просунул мускулистую когтистую лапу прямо между толстыми жердями. Он грубо ухватил меня за волосы и рывком подтянул лицо к своей морде, рассматривая добычу придирчиво, словно тушу на мясном рынке. В эту долгую секунду внутри сработал чистый первобытный животный рефлекс концентрированной ярости человека, чьи личные границы нагло нарушили. Я ударил раньше появления мыслей о последствиях или оценки траектории. Резко и наверняка. Кулак пошел не в челюсть, как следовало бы поступить в честной драке. Я просто наглухо всадил сбитые костяшки туда, куда смог дотянуться из положения лёжа, прямо во влажное сырое мохнатое рыло, вкладывая в короткий выпад абсолютно всё оставшееся в избитом теле напряжение. Удовольствие от процесса длилось ровно одно краткое мгновение. Под кулаком влажно смялось и хрустнуло чужое мясо, у охнувшей твари резко дёрнулась лобастая башка, и я успел испытать короткое сухое удовлетворение взрослого мужика, который всё-таки не позволил безнаказанно вытирать о себя ноги. Туша кинокефала отлетела, он меня отпустил, но потом…

Потом к нашей клетке с рычанием подбежали ещё двое собакоголовых, запирающие жерди с сухим треском рванули в сторону, меня грубо схватили за плечи и ноги, вытаскивая наружу так стремительно, что я не успел сгруппироваться и со всего размаха впечатался лицом в холодный камень пола. Чей-то тяжёлый удар с хрустом врезался под рёбра, выбивая остатки воздуха. Затем последовал второй удар, заставивший согнуться пополам. Кто-то с оттягом приложил деревянной дубиной поперёк позвоночника, и перед глазами полыхнуло обжигающим белым светом. Я захрипел, попытался извернуться ужом и дотянуться руками до ближайшей волосатой ноги, но сверху монолитно навалилось сразу несколько смердящих туш. Псоглавые принялись методично давить меня в пол со знанием дела. Этот механический подход оказался самым страшным. Меня показательно и профессионально вбивали в незыблемый порядок.

Сквозь звон в ушах пробился короткий крик Молдры, резкий, полный бессильной злобы и оборвавшийся почти сразу под ударом древком. Я рванулся из-под навалившихся тел сильнее, хотя объективного толку в этих конвульсиях было мало. Очередной точный удар пришёлся прямиком под левую почку. Дыхание окончательно вышибло из лёгких с мерзким булькающим звуком. Острое колено безжалостно вдавилось между лопаток, расплющивая грудь по камню. И в этот критический момент сверху на рычащую кучу внезапно рухнул человек. И нет, это не был сказочный паладин в сияющих доспехах, короткая жизнь в осколке Барзаха давно отучила ждать спасения. В избиение молча вмешался один из местных рабов. Очень худой жилистый мужик с лицом, которое я пока совершенно не рассмотрел в царящей полутьме. Он не раскидал огромных кинокефалов богатырским замахом и не заставил их отступить угрожающим криком. Раб упрямо врезался в их спины костлявым телом, чудом успел перехватить занесённую дубинку на себя и плотно закрыл мою голову своей спиной ровно в секунду следующего фатального удара.

Тяжёлый удар достался ему, а не мне. Затем последовал ещё один глухой звук удара. Псоглавцы без звуков удивления охотно переключили внимание на более доступную мишень. Полудохлого дерзкого новичка можно спокойно оставить гнить на соломе, а строптивого раба следовало показательно проучить немедленно. Мужика били без горячки, размеренно, с пакостной основательностью опытных крестьян, вколачивающих колья в твёрдую землю для надёжности забора. Я воспринимал происходящее обрывочными кусками сквозь пелену оглушения. Мелькала чужая напряжённая спина. Дёргалось худое плечо. Трещала рваная серая ткань. Затем над головами свистнула тонкая хищная плеть, со звуком рвущейся бумаги срывая с чужой спины кожу влажно блестящим следом. Раб не орал. Из его груди выходило сдавленное утробное мычание человека, давно усвоившего простую истину о садистском удовольствии тварей от криков жертвы.

Я с трудом перевернулся на правый бок, заходясь сухим кашлем и пытаясь втянуть порцию спёртого воздуха, грудь немедленно ответила пронзительной болью. Неизвестный спаситель стоял рядом на коленях и упирался ладонями в грязный пол. Его спина представляла собой месиво из рассечённых полос, по свежим рубцам медленно стекала густая тёмная кровь. Один из отходящих псоглавцев напоследок лениво пнул его в прокушенное плечо, проверяя желание повторить сомнительный подвиг. Старший кинокефал зарычал короткую команду, и стая быстро утратила к нашему углу интерес.

В эту минуту относительного затишья я впервые рассмотрел лицо спасителя в фокусе. Ему можно было дать лет сорок, хотя в гиблых местах люди изнашиваются стремительно. Болезненно осунувшееся лицо обросло густой седой щетиной, а глубоко посаженные тёмные глаза смотрели на мир с выстуживающей душу усталостью. Он с видимым усилием повернул ко мне голову и коротко оскалил желтоватые зубы. В его кривой болезненной усмешке не читалось показного героизма или пафосной жертвенности. Я увидел лишь раздражённую деловитость опытного человека, которому сегодня снова пришлось затыкать чужую дурь собственной исполосованной шкурой.

— Ну что, ожил? — хрипло выдавил он, сплёвывая кровавую слюну прямо на камни пола. — Поздравляю. Добро пожаловать в мир живых.

Он говорил на системном языке со странным гортанным акцентом, но понять его вполне было можно. Я искренне хотел ответить осмысленно, но из горла вырвался булькающий сиплый хрип. Мне внезапно стало невыносимо дурно не от полученных побоев и всепроникающей вони, а от конкретной ясной мысли. Из-за инстинктивного удара в морду охраннику избили не только меня, но и другого человека. За мою секундную слабость уже заплатили чужой кровью. Я оставался бессильным наблюдателем и не мог сделать ровным счётом ничего для исправления ситуации.

Немного позже, когда кинокефалы окончательно расползлись по лагерным делам, а меня волоком вернули обратно в клеть, к моим жердям бесшумно подошла женщина. Немолодая, жилистая, с обветренным лицом, в руках она держала щербатую глиняную кружку с водой. Незнакомка не охала над моим избитым состоянием и не разыгрывала трогательную сцену про человеческое тепло среди звериного мира. Она деловито просунула кружку в щель между кривыми жердями и произнесла:

— Пей мелкими глотками. Выхлебаешь всё залпом, тебя вывернет наизнанку.

Её голос оказался низким, смертельно усталым и напрочь лишённым успокаивающей мягкой обёртки. Я инстинктивно поверил ей гораздо больше, чем поверил бы любому сочувствующему существу. Я вцепился в кружку обеими непослушными руками для противодействия крупной дрожи и жадно отпил. Вода отдавала затхлой бочкой, но лучшего напитка во всей жизни я сейчас пожелать не мог. Женщина молча подождала второго осторожного глотка и тяжело присела у деревянных жердей на корточки.

— Фэйа, — представилась она буднично. — Того дурака, полезшего вместо тебя под тумаки, зовут Зэн. Он идиот, но для нас всех весьма полезный. Ты постарайся его второй раз за день так тупо не подставлять.

Я поднял тяжёлые веки и посмотрел на неё поверх края глиняной кружки. Лицо Фэйи несло отпечаток долгой суровой жизни. Было похоже, что она лишилась любых лишних спасительных иллюзий насчёт окружающей реальности.

— Спасибо, — с трудом выдавил я из пересохшего, как наждак, горла. — Меня Айвенго звать.

Она равнодушно качнула худым плечом, словно высказанная благодарность являлась местной валютой сомнительной ликвидности.

— Благодарить будешь после усвоения урока, Айв. Бросаться с голыми кулаками на надзирателя в первую секунду пробуждения от дурмана — глупость. Поверь, новизной ты никого не поразил.

Я бессильно привалился саднящим затылком к шершавой жерди и на несколько долгих секунд плотно прикрыл глаза, пережидая подкатившую к горлу душную волну боли. Когда темнота перед внутренним взором немного схлынула, я снова посмотрел на собеседницу.

— Где мы находимся?

— Под Драконьим Хребтом, — ответила она сразу, без паузы. — В старых заброшенных цвергских выработках. Если пойти по основным широким штрекам вниз и умудриться не сдохнуть, можно добраться до Дег Малдура. Вернее, до его остатков. Это уже кому как повезёт.

— Кто эти твари?

— Кинокефалы-то? Шайка Рваного Уха, — сухо пояснила женщина. — Они держат этот лагерь давно. Гоняют нас расчищать завалы, искать старое железо, мелкие артефакты, кристаллы маны и прочий хлам на продажу. Сами псоглавцы глубоко под землю лезть или не любят, или боятся, поэтому для грязной работы используют нас.

Я замолчал и медленно переварил сказанное. Картина мироустройства укладывалась в голове слишком гладко и логично. Мне отчаянно хотелось найти в её словах преувеличение, неточность или малейшую щель для надежды, чтобы убедить себя во временности происходящего. Но монолитная стена фактов не оставляла лазеек.

— Сколько вас тут всего? — спросил я, облизнув губы.

— Людей осталось совсем мало, — безразлично ответила Фэйа. — Только я, Зэн и ещё двое бедолаг. Есть пара забитых гоблинов, Молдра — тёмная эльфийка вроде, воительница… Несколько обезьян и всё. А вот вооружённых кинокефалов крутится около тридцати.

— Пытались уйти?

Она посмотрела на меня с глубоким искренним недоумением.