Солнце встало ещё до шести следующим утром. Я лежал поверх пухового одеяла и смотрел, как лучи света пробиваются сквозь щели между шторами и стенами. Всю ночь я держал рацию на подушке рядом с собой и слышал, как поисковые команды поднимаются и стрекочут вместе с утренними птицами. Начался третий день. Девочки по-прежнему не найдены. Я гадал, какого чёрта я здесь делаю.

За неимением кофе я принял душ, и к тому времени, как оделся, Доминик уже прислал сообщение, что едет. Воздух был ещё свежим, но солнце уже высасывало влагу из полей, и не нужно было жевать травинку, чтобы понять: снова будет жаркий день.

Доминик подкатил пять минут спустя на десятилетнем пикапе «Ниссан», перекрашенном в нестандартный хаки, вывалянном в грязи по самые колёсные арки и кое-где щедро от души обработанном кувалдой для придания вида сомалийского «Техникала»[21]. Я поймал себя на том, что разглядываю, нет ли в кузове крепления для крупнокалиберного пулемёта.

— Это парня, — сказал Доминик. — Он купил его подержанным.

— У кого? — спросил я. — У «Аш-Шабааб»[22]?

Доминик посмотрел на меня с недоумением, а затем спросил, понимаю ли я, что такое «кореша».

Я кивнул. Я знаю, что такое кореша — люди из прошлой жизни, ещё до того, как ты принял присягу констебля. Кто-то из них нарушит закон, и кто-то из них будет ожидать, что ты посмотришь на это сквозь пальцы. Если ты не законченный бессердечный ублюдок, найдётся хотя бы один такой, по отношению к которому ты почувствуешь себя обязанным. Кого-то, кого ты готов отпустить на свободу или, по крайней мере, купить ему пинту, когда он выйдет из тюрьмы. У каждого полицейского, которого я знаю, есть такой кореш. Это неудобство, больная мозоль — и, если совсем не повезёт, повод для увольнения.

Внутри кабины сиденья были в заплатках и пахли перегретой собакой.

— Понимаешь, у меня есть один кореш, который нашёл кое-что, возможно важное для поисков, — сказал Доминик, ловко направляя громадный вездеход мимо деревенского зала и на то, что в Херефордшире сойдёт за главную дорогу. — Только я не могу действовать через обычные каналы, потому что она… маленько зависимая.

И кореш.

— То есть, если мы что-то найдём? — спросил я.

— Ты скажешь, что это была твоя идея.

— Моя идея?

— Что-нибудь подходяще-странное.

— Это несколько самонадеянно, тебе не кажется? — сказал я.

— Самонадеянность — моё второе имя, — сказал Доминик.

Через километр мы добрались до перекрёстка, где собралась толпа. Большинство были в шортах или армейских штанах, с рюкзаками за плечами и в шляпах. Я заметил, что у некоторых на поясе были закреплены рации. Доминик сбросил скорость, перекинулся парой слов с парой человек, а затем поехал дальше. На краю группы я заметил Дерека Лейси — он выглядел мрачным.

— Добровольцы, — сказал Доминик.

Добровольцы в поиске — это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что они позволяют охватить больше территории и обладают местными знаниями. Плохо, потому что ни один полицейский не любит принимать на веру слова гражданского о том, что какое-то место обыскано как следует — мы суеверны в этом смысле.

Ещё пару километров по дороге мы добрались до очередного перекрёстка, на этот раз отмеченного высоким кельтским крестом из серого камня — военный мемориал, навскидку, — где Доминик повернул направо на узкую, обсаженную деревьями дорогу, которая вела к вершине гребня. Я гадал, тот ли это самый гребень, на котором стоял «Пчелиный дом», но сотовая связь была слишком нестабильной, чтобы проверить местоположение по телефону.

— Школьный лес, — сказал Доминик, когда я спросил, куда мы едем. Школа в данном случае была дорогой частной школой, которую мы фактически проехали по дороге. Не то чтобы она до сих пор ей принадлежала — теперь это была собственность Национального фонда, часть поместья Крофт-Касл.

Кое-где дорога была настолько узкой, что листья и ветки касались бортов «Ниссана», и Доминик осторожно сбрасывал скорость при каждом слепом повороте.

— Трактора? — спросил я.

— Трактора, — сказал он. — Маршрутки, лошади, фургоны «Теско», коровы — никогда не знаешь, кого встретишь за поворотом.

Вход в лес отмечала деревянная пятиворотная калитка с зелёной табличкой Национального фонда. Доминик остался в «Ниссане», пока я вышел открыть калитку и пропустить его. Я закрыл калитку за ним и, потому что помнил «Кодекс сельской местности»[23] со школьных экскурсий, убедился, что засов защёлкнут. Когда я забрался обратно, Доминик снова тронулся вверх по грубой дороге, петлявшей среди тёмных хвойных деревьев. «Ниссан» легко справлялся с кремнистым дном дороги — поэтому Доминик и выбрал его для сегодняшней поездки. Мой новый «Асбо» царапал бы днищем: некоторые колеи были такими глубокими.

Дорога раздваивалась, и Доминик выбрал правый поворот, проехав ещё метров сто, пока мы не добрались до места, где серовато-коричневые стволы поваленных деревьев были сложены в пирамиду у дороги. Бледное лицо выглянуло из-за края штабеля, когда мы подъехали.

— Это Стэн, — сказал Доминик, когда его подруга вышла из укрытия.

— Стэн? — переспросил я.

— Сокращённо от Саманта.

Стэн была примерно среднего роста, но привычная сутулость делала её ниже. У неё были каштановые волосы, глубоко посаженные глаза, курносый нос, тонкие губы и скошенный подбородок. Вдобавок к сутулости заметная вялость правой стороны лица. Результат несчастного случая в подростковом возрасте, как позже рассказал Доминик. «Спрыгнула с квадроцикла, когда ей было семнадцать». Когда я спросил, почему она спрыгнула, Доминик просто сказал, что они все тогда были очень пьяны.

— Кто это? — спросила Стэн. Она была одета в синий комбинезон с отвязанным верхом и завязанными вокруг талии рукавами, а поверх — грязную фиолетовую футболку с логотипом OCP. Если бы я встретил её во время патрулирования в Лондоне, то взял бы на карандаш на общих основаниях, но она бы не выделялась. Я понял, что здесь, в глуши, не знаю, что нормально. Может быть, все так одеваются.

— Это Питер, — сказал Доминик. — Он из Лондона.

— О, да? — Слова выходили медленно, словно Стэн была пьяна и вынуждена концентрироваться, чтобы говорить членораздельно. Интересно, насколько сильно она расшиблась.

— Покажешь нам, что нашла, или нет? — спросил Доминик.

Стэн уставилась на меня мгновение — её глаза были бледно-серыми, а правое веко заметно опущено.

— А как же он? — спросила Стэн.

— Питер из Метрополитена, — сказал Доминик. — Когда он закончит здесь, он поедет прямо домой. Ему нет дела до твоих мелких преступлений и проступков.

Голова Стэн бессильно упала вперёд, словно внезапно стала слишком тяжёлой для шеи.

— Ладно, — сказала она.

После примерно десяти секунд, когда мы все стояли как дураки, я посмотрел на Доминика. Тот пожал плечами и показал, что надо подождать. Полминуты спустя Стэн подняла голову и, словно кто-то повернул её ключ пару раз, велела нам следовать за ней в лес.

Мы гуськом отправились за ней в папоротник по пояс, по чему-то, что было не столько тропинкой, сколько статистическим отклонением в плотности подлеска. Несмотря на тень от деревьев, воздух был тёплым и влажным. Я уже подумывал снять куртку, когда Стэн остановилась перед огромной стеной рододендроновых кустов.

— Это здесь, — сказала она, прежде чем присесть и вползти в узкий проход. Нехотя я последовал за ней в короткий лиственный туннель, пахнувший дешёвым освежителем воздуха, который вывел на небольшую поляну, окружённую с трёх сторон рододендронами, а с четвёртой — корявым лиственным деревом с косматыми листьями и такими искривлёнными ветвями, что его крона касалась земли. Сама поляна была необычно правильной прямоугольной формы в результате того, что — я узнал это — была фундаментом небольшого строения. На одном конце виднелся закопчённый очаг, обозначенный кругом из половинок кирпичей и крупных камней, на другом — приподнятый бетонный постамент — угольный бункер или выгребная яма, что-то утилитарное. Цементный пол обнажился достаточно давно, чтобы на нём скопилось пара сантиметров порошкообразной серой почвы.

— Никто не может найти это место, — с гордостью сказала Стэн.

Только кто-то явно мог, потому что Стэн показала нам чугунную металлическую дверцу, вмонтированную в бок постамента, — она выглядела как мусоропровод в многоквартирном доме моих родителей. Из щелей дверцы свисали ленты пластика — зелёные, белые и прозрачные — остатки пакетов для покупок. Стэн потянула дверцу, та открылась со скрипом, обнажив новые ленты пластика и зловонный запах — старого мяса и гниющей бумаги. За дверцей, похоже, была довольно большая пустота, но мне не очень хотелось её исследовать.

— Что ты там хранила? — спросил я.

— Мои запасы, — сказала Стэн.

— Да, но что именно было в твоих запасах? — спросил я.

— Бенни, немного блюза[24], немного билли уизза[25], немного дира[26], пару кроликов и немного ред[27].

Бенни, блюз и билли уизз я знал — бензедрин, диазепам и амфетамины. Я спросил Доминика, что остальное.

— Ну, — сказал Доминик. — Дир — это как Бэмби, кролики — это кролики, а ред — это сельскохозяйственное дизельное топливо. Стэн сливает его из папиного трактора, правда, Стэн?

Она кивнула головой. Мне стало любопытно, что такое сельскохозяйственное дизельное топливо, но я не хотел показаться глупым, поэтому не спросил.

— Когда, по-твоему, это спёрли? — спросил я.

— Я нашла это в таком виде в четверг, — сказала Стэн. — Днём. — Она накрутила прядь волос на палец. — Около пяти.

Утро, когда обнаружили пропажу детей. День первый.

— А когда ты была здесь в последний раз до этого? — спросил Доминик, который, очевидно, думал о том же, что и я.

— В среду, — сказала Стэн и замолчала, увидев, что я достал блокнот и что-то пишу. Для полиции, если не записано, значит, не было. И если расследование пойдёт наперекосяк, будут задавать вопросы. Я не собирался рисковать путаницей в том, кто что кому сказал, — будь то кореш или нет.

— Утром или днём? — спросил я.

Доминик подбадривающе загудел, и Стэн призналась, что проверяла запасы около семи вечера. Тут мне в голову пришла по-настоящему ужасная мысль.

— Ты проверяла, не… — я замялся, — не находится ли там кто-нибудь?

Стэн покачала головой.

Я посмотрел на Доминика и кивнул на зияющий люк. Он застонал.

— Она твой кореш, — сказал я.

Доминик вздохнул, вытащил из кармана куртки аккуратный маленький светодиодный фонарик и послушно сунул голову внутрь. Я услышал приглушённое «Бля!», затем кашель, и он выдернул голову обратно.

— Нет, — сказал он. — Слава богу. И, Стэн, в следующий раз не храни еду там. Это отвратительно и, наверное, очень вредно.

— Мы должны сообщить об этом, — сказал я, и Доминик кивнул.

Стэн надула нижнюю губу.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы поисковые группы не тратили на это время, когда доберутся сюда, — сказал Доминик.

— Думаешь, они сюда доберутся? — спросила Стэн.

— Группы будут здесь завтра, — сказал Доминик.

— Ох, — сказала Стэн. — Вы всё равно поможете. Да?

— Помочь с чем? — спросил я.

Стэн сделала беспомощный жест в сторону зияющего люка.

— Они спёрли мои запасы, — сказала она.

— Что? — спросил я. — Всё нелегальное, что ты спрятала, чтобы полиция тебя не поймала?

— Кролики не нелегальны, — пробормотала Стэн.

— Кто, по-твоему, забрал твои вещи? — спросил Доминик.

— Думала, может, пони, — сказала Стэн.

— С чего бы пони лезть в твои запасы? — спросил я.

— Они помешаны на еде, — сказала она.

Я спросил Доминика, есть ли поблизости пони.

— Есть в паре полей отсюда, — сказал он. — Больше вниз по холму, к Эймстри. Но я никогда не слышал, чтобы они пили дизель.

— А что насчёт наркотиков? — сказал я. — Что бы сделал диазепам с лошадью?

Мы оба посмотрели на Стэн, которая пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я никогда не давала его лошади.

— Может, сообщить местным ветеринарам? — сказал я.

— Это была не лошадь, — сказала Стэн. — Дверь была проволочкой.

Она показала нам чёрные железные петли на двери и косяке — остатки засова, подумал я. Стэн сказала, что всегда просовывала двойную петлю из толстой стальной проволоки через петли, а затем скручивала её, чтобы закрыть. Я спросил, где проволока, и она показала, куда были сброшены раскрученные концы. Я подобрал их и осмотрел — они не были перерезаны, не были расплавлены и, насколько я мог судить, не подвергались воздействию магии. Вообще не было никакой вестигии вокруг запасов. Вестигия — это след, который остаётся, когда происходит магия.

Флора, то есть настоящие растения, удерживает вестигию очень плохо, и это делает сельскую местность — оставив в стороне поэзию — не очень магическим местом. Это вызывало большое замешательство у более романтичных практиков конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. Особенно у Полидори, который потратил уйму времени, пытаясь доказать, что природные вещи в их диком и нетронутом состоянии по своей сути магичны. В итоге он спятил, хотя это могло быть результатом слишком долгого общения с Байроном и Шелли. Его главное достижение, помимо написания первого в истории вампирского романа, — это его работа по классификации того, откуда берётся энергия, питающая магию. Он назвал её potentia — потому что ничто так не маскирует тот факт, что ты выдумываешь на ходу, как латынь.

Он был одним из первых, кто постулировал, что не только животные должны генерировать potentia. Например, леса производят potentia silvestris, а реки — potentia fluvialis. Именно из этих источников боги, богини и духи местности черпают свою силу.

Я стоял в присутствии Отца Темзы и чувствовал, как его влияние омывает меня, словно прилив. Я видел, как богиня второстепенной реки отправила стену воды от одного конца рынка Ковент-Гарден до другого. Это шестьдесят тонн воды на расстояние тридцати метров — это много энергии, по крайней мере 70 мегаватт — примерно столько, сколько даёт реактивный двигатель на полном форсаже. И я чуть не поцеловал её сразу после того, как она это сделала — заставляет задуматься, правда?

Мы знаем, что энергия должна откуда-то браться, и теории Полидори были так же хороши, как и любые другие. Но навешивание латинского ярлыка на теорию не делает её истинной. Не истинной в значимом смысле.

Если бы там имела место какая-то сверхъестественная активность, я бы ожидал получить хоть что-то от двери или бетона фундамента, но и то и другое оставалось упрямо нейтральным. Отсутствие доказательств, как вам скажет любой хороший археолог, не равно доказательству отсутствия — я сделал пометку спросить Найтингейла о том, как обстоят дела в сельской местности.

— Что вы ищете? — спросила Стэн.

— Смотрю, нет ли следов, — сказал я.

— Там нет следов, — сказала Стэн. — Если бы там были следы, я бы их увидела.

— Стэн хороша со следами, — сказал Доминик.

Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы светить прямо мне в затылок.

— Значит, следов нет?

— Никаких, — сказала Стэн.

— Так почему ты подумала, что это сделал пони?

— Не знаю, — сказала Стэн. — Это первое, что пришло мне в голову, когда я нашла его открытым.

Мы помолчали мгновение — что-то высокое, с йодлем, разнеслось среди деревьев. Жара, казалось, нарастала вокруг нас. Я понял, что моя бутылка с водой всё ещё в «Ниссане».

— Повторим, — сказал я. — Твои запасы исчезли, но дети там не застряли. Значит, это были люди, а не животные. Но следов они не оставили.

— Я думала, инопланетяне, — сказала Стэн. — Потому что нет следов. — Она сделала движение рукой — как когти, свисающие вниз.

— Будем надеяться, что их летающая тарелка работает на дизеле, — сказал Доминик. — А то, боюсь, они будут немного разочарованы.

Я использовал приложение на телефоне, чтобы получить GPS-координаты нашего местоположения, а затем предложил вернуться к «Ниссану», прежде чем звонить.

— Как мы объясним, что мы здесь делали? — спросил Доминик, выползая обратно из рододендронов. Я сказал, что он может свалить это на меня и мою «должную осмотрительность».

— Я думал, так и планировалось, — сказал Доминик.

Доминик признал, что это правда, но всё равно захотел узнать, что я собираюсь сказать.

— Скажи им, что я хотел проверить военный объект времён Второй мировой, — сказал я. Это было не таким уж большим натяжением. Фундамент имел размеры стандартной хижины и был сделан из низкокачественного «экономичного бетона», использовавшегося для быстрого возведения дотов и бомбоубежищ в спешке. В суматохе, последовавшей за падением Франции в 1940 году, многие объекты просто выпали из бюрократической сетки.

— Это входит в ваши обязанности? — спросил Доминик.

— Почему нет? — сказал я. — С тех времён осталось много всяких секретов.

Мы пробились из папоротника обратно на тропу. Становилось жарче, и я чувствовал тёплый смолистый запах окружающих деревьев. Potentia silvestris — называл Полидори энергию, получаемую от леса, энергию, из которой возникли рогатые боги кельтских мифов — Лемус, Цернунн и Герн Охотник — хотя, наверное, не последний.

— Кто пользуется этой тропой? — спросил я.

— Выгульщики собак, — сказал Доминик.

— Туристы, — сказала Стэн.

— Рамблеры[28], — сказал Доминик и объяснил, что это часть Тропы Мортимеров, которая тянется от Ладлоу на северо-востоке вдоль гребня, нависающего над Рашпулом, спускается в Эймстри, где пересекает реку Лагг, а затем поднимается к Уигмору, воспетому в песнях и сказаниях как родовое гнездо семьи Мортимеров. Доминик был туманен насчёт того, кто такие Мортимеры, помимо того, что они были могущественными лордами Валлийской марки[29] в Средние века и серьёзно вляпались в Войну Алой и Белой розы.

— Нам про них рассказывали в школе, — сказал он. — Но я большую часть забыл.

Тропа была популярна среди случайных туристов из-за относительной лёгкости и обилия отличных пабов по маршруту.

— И уфологов, — сказала Стэн.

— Злачное местечко, — сказал Доминик.

— Оконная зона[30], — сказала Стэн.

Десять лет назад там была вспышка наблюдений, включая огни в небе, таинственные поломки автомобилей и… растление крупного рогатого скота, хотя Доминик признал, что для последнего могло найтись альтернативное объяснение.

— У нас были уфо-вечеринки, — сказал Доминик, на которых, по-видимому, происходило традиционное распитие дешёвого сидра, приступы рвоты и случайные целовашки — надеюсь, не в этом порядке.

— У тебя был близкий контакт[31]? — спросил я Стэн, прежде чем успел остановиться.

— Да, — сказала Стэн. — Но я не люблю об этом говорить.

Мы добрались до места, где припарковали «Ниссан Техникал». Доминик предложил Стэн подвезти, но она сказала, что ей вполне по силам дойти домой пешком. Она жила с семьёй на другой стороне гребня, недалеко от места под названием Яттон. Я смотрел, как она, шатаясь, пошла вниз по дороге, время от времени зигзагообразно виляя и останавливаясь, чтобы сориентироваться.

— Она влетела головой в дерево, — сказал Доминик. — Пролежала в больнице шесть месяцев. Врачи были поражены, что она вышла на своих ногах — всё, что после этого, уже бонус.

Да, подумал я, это тот кореш, за которого ты пойдёшь до конца.

Несмотря на то, что Доминик припарковался в тени, когда мы открыли дверцы «Ниссана», в лицо ударил порыв горячего зловонного воздуха. Под ароматом высушенного дерьма я чувствовал запах гниющих овощей и полурасплавленного пластика.

— Господи, Доминик, кем работает твой парень?

— Фермером, — сказал Доминик, словно это всё объясняло.

Мы решили оставить «Ниссан» с открытыми дверцами, чтобы проветрить, пока Доминик связывался по рации, которая, к моему большому удивлению, ловила лучше, чем любой из наших телефонов. Я так хотел пить, что уже начал настраиваться на рискованную вылазку в «Ниссан», когда Доминик опустил рацию и поманил меня.

— Ты не ждал посылку? — спросил он.

Мама Доминика была кругленькой женщиной, едва достававшей мне до груди. Её каштановые волосы с проседью были стянуты в небрежный пучок на затылке. Она, очевидно, поймала солнце этим летом, потому что её кожа была коричневой, а на скулах белели полоски солнцезащитного крема. Она выбежала из бунгало, как только Доминик припарковался, и протянула мне руку для пожатия. Её кожа была тёплой и мягкой, как замша, а кости под ней казались хрупкими, как у маленькой птички.

— Приятно наконец познакомиться, — она тяжело дышала, словно короткий рывок от парадной двери вымотал её. — Комната в порядке?

— Идеально, — сказал я.

Она кивнула и убрала руку. Я дал ей минутку перевести дух, прежде чем спросить о посылке. Она указала на мощёную площадку у парадной двери, где бок о бок были оставлены два старомодных сундука из окровавленной кожи.

Я вздохнул и попросил Доминика помочь.

— Чёрт возьми, — сказал он, пытаясь поднять свой конец. — Как долго ты планируешь оставаться?

— Это домоправительница, — сказал я. — У неё слишком бурная фантазия.

Доминик странно на меня посмотрел.

— Домоправительница?

— Не моя домоправительница, — сказал я, пытаясь не задеть садового гнома. — В нашем участке есть домоправительница. — Что прозвучало ещё страннее.

— Ладно, — сказал Доминик. — Ну, в лемстерском участке есть вибрирующие кресла в комнате отдыха.

— Вибрирующие кресла?

— Ну, знаешь. Садишься в них, и они вибрируют, — сказал он. — Это очень расслабляет.

Внутри моей комнаты, она же коровник, было жарко, как в аду, так что, сгрузив сундуки, мы отступили обратно на улицу с кувшином домашнего лимонада, предоставленного мамой Доминика. Когда воздух внутри немного остыл, мы с Домиником порылись в первом сундуке. Верхний слой, слава богу, состоял примерно из половины содержимого моего гардероба, свежевыстиранного и с выглаженными до остроты складками — что на толстовке выглядит просто нелепо. Сундук был оснащён несколькими удобными ящиками и отделениями, из которых извлеклись миниатюрная латунная туристическая плита с подходящим котелком и чайником, а также кожаный футляр, содержавший опасную бритву, кисточку для бритья и кусок обезвоженного мыла, пахнувшего миндалём и ромом. Я гадал, всё это вещи Найтингейла или Молли нашла их где-то ещё в Фолли. В 1944 году многие мужчины оставили свои пожитки, веря, что вернутся.

Я положил бритвенный набор обратно.

Второй сундук содержал твидовую охотничью куртку, подходящий жёлтый жилет, винтажный тренч Burberry, сапоги для верховой езды, зелёный брезентовый походный стул и стрелковую трость[32]. Поэтому было менее удивительно, когда на дне, разобранными в собственном дубово-кожаном футляре, я обнаружил пару двустволок с самооткрывающимся механизмом, калибра 12. Судя по гравировке на механизме, это были два ружья Purdey Найтингейла, которые он держал в запертом ящике в бильярдной.

Я посмотрел на Доминика, у которого глаза лезли на лоб.

— Ты этого не видел, ясно?

— Абсолютно нет, — сказал он.

— Ладно.

— Славное двенадцатое[33] было в понедельник, — сказал он. — Так что сезон куропаток открыт.

Мне внезапно пришло в голову, заморачивались ли современники Найтингейла ружьями или выходили в сельскую местность и бабахали огненными шарами. Вот это выстрел, Томас! Подбил птицу, ей-богу. Я подумал, что сейчас нахожусь менее чем в получасе езды от человека, который мог бы мне об этом рассказать — если бы пчёлы не закусали меня до смерти на пороге.

— Какого хрена? — спросил Доминик и, выпрямившись, посмотрел в сторону фасада бунгало. Я присоединился к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо подъездной дорожки проносится колонна машин. Я узнал синий «Пежо» с общественной парковки лемстерского участка, а также потрёпанный зелёный хетчбэк. Пара мотоциклов с пассажирами-фотографами пронеслась мимо, за ними — ещё машины и фургон спутниковой связи. Это был пресс-пул в движении, и выглядело это впечатляюще — как элитная версия «Безумного Макса».

— Дерьмо, — сказал Доминик. — Они, должно быть, что-то пронюхали.

Мы переглянулись — никому из нас не понравились эти последствия. Доминик вытащил телефон и позвонил во внешний следственный офис. Поговорив минуту, он расслабился — значит, не трупы. Он взглянул на меня и затем сказал тому, с кем говорил, что я действительно здесь и готов броситься в бой — как только мне скажут, в каком направлении.

— Они хотят, чтобы ты прямо сейчас пошёл к Марстоу, — сказал он мне. — Прежде чем это несущееся стадо вернётся обратно.

— Они что-то нашли? — спросил я.

— Не совсем, — сказал Доминик. — В этом-то и проблема.

Даже с открытыми окнами кухня Марстоу была душной и пахла горячим ламинированным ДСП. Сержант Коул усадила Джоанн и её мужа на одну сторону стола, а нас — на другую. Итан спал наверху, а Райана и Мэтью отправили к тёте в Лемстер на вторую половину дня.

— Что случилось? — спросил Энди Марстоу, как только мы устроились под столом. Он был невысоким мужчиной, лишь чуть выше своей жены, и сбитым — настолько, насколько можно быть сбитым, занимаясь физическим трудом всю жизнь. У него был заострённый подбородок и глубоко посаженные ореховые глаза. Светло-каштановые волосы сильно поредели, и он, очевидно, решил перейти к решительным мерам и коротко их подстриг. Он выглядел как классический отпиленный психопат[34], которых я боялся встретить во время вечерней смены в Сохо, но в его глазах не было злобной ярости — только страх.

— Во-первых, — сказала Коул, — позвольте вас заверить, что мы не нашли никаких признаков того, что с Ханной или Николь что-то случилось. — Энди и Джоанн не выглядели особо обнадёженными. — Обычно мы не стали бы привлекать ваше внимание к чему-то подобному, но, к сожалению, об этом пронюхали журналисты, и мы хотели, чтобы вы знали все факты, прежде чем получите искажённую версию от них.

Пресс-пул ворвался обратно в деревню меньше чем через десять минут после отъезда и хлынул в тупик, как приливная волна, лизавшая мне пятки, пока я бежал к дому, и остановился только у живой изгороди, которую удерживала специальный констебль Салли Доннахайд, в другой жизни учительница начальной школы, не собиравшаяся терпеть выходки кучки журналистов. Кухня находилась в задней части дома, но я всё равно слышал их как беспокойный ропот, словно прибой на галечном пляже.

Я наблюдал, как родители заёрзали на стульях и приготовились.

— Мы нашли детский рюкзачок возле B4362, в четырёхстах ярдах от места сбора. Но сразу стало очевидно, что эта вещь пролежала там по крайней мере десять лет, так что мы не думаем, что она связана с делом.

Кулаки Энди разжались, и Джоанн выдохнула. Сержант Коул открыла планшет и показала им фотографию рюкзачка. Он был разложен на полиэтиленовой плёнке, рядом лежала линейка для масштаба. Он был сделан из прозрачного пластика, и хотя замутнел от времени и небрежения, было очевидно, что содержимое изъяли. Коул спросила, чисто ради протокола, не узнают ли они его.

Они сказали, что нет, но мне показалось, что Джоанн замешкалась с ответом чуть дольше, чем следовало. Затем она вскочила и спросила, не хочет ли кто чаю. Коул воспользовалась возможностью, чтобы ввести их в курс дела о текущем состоянии поисков. Энди ёрзал на протяжении всего разговора, и в первой же паузе сказал, что если это всё, то он хотел бы вернуться к поискам, покорно благодарю. Затем, либо не заметив, либо проигнорировав злой взгляд жены, он встал и ушёл.

Мне бы хотелось поговорить с Коул о заминке Джоанн, но Коул, очевидно, не хотела оставлять её одну. Я подумал, не надавить ли на Джоанн в этом вопросе самому, но решил, что опережать старшего офицера было бы ошибкой. Вероятно, это ничего не значит… но это звучало слишком похоже на знаменитые последние слова.

— Он не справляется, — сказала Джоанн, когда муж благополучно ушёл. — Он просто занимает себя делом.

— Я не уверена, что со всем этим вообще можно «справиться», Джо, — сказала Коул.

— Питер, — внезапно сказала Джоанн, повернувшись ко мне. — Честно — какие шансы?

Теперь и Коул уставилась на меня — без давления, конечно.

— Думаю, шансы хорошие, — сказал я.

— Почему? — Глаза Джоанн были широкими, отчаянными.

— Потому что они ушли вместе, — сказал я. — Если бы кто-то местный причинил им вред, у нас уже была бы зацепка. А если бы кто-то приезжий, у нас были бы свидетельства их появления.

Джоанн сникла. Всё это была, конечно, чушь. Даже не очень правдоподобная чушь. Но я не думал, что Джоанн нужны факты — просто предлог, чтобы держаться.

Однако послевкусие было неприятным.

Заиграл телефон — фальшивый старомодный звонок, стандартный для большинства телефонов. Он прозвенел три раза, прежде чем я вспомнил, что сменил свой обычный рингтон — тему Империя наносит ответный удар, потому что не хотелось, чтобы он заиграл в присутствии расстроенного члена семьи, — и мне пришлось поспешно отвечать, пока не включился автоответчик.

Когда я ответил, жизнерадостная женщина попросила подтвердить, что я Питер Грант. Когда я подтвердил, она сообщила, что она личный помощник главного инспектора Уиндроу, и не мог бы я зайти, потому что главный инспектор хотел бы переговорить.

— Когда? — спросил я.

— Как только сможете, — сказала она.