Большие города истончаются на окраинах. Отдельные дома сменяются сблокированными, затем — террасами, которые вытягиваются вверх на пару этажей, пока вы не достигнете либо исторического центра, либо — что чаще — того, что от него осталось после двойного удара авиабомб и послевоенного планирования. В сельской местности города начинаются так внезапно, что секунду назад ты ехал среди открытых полей — и вот уже перед тобой ансамбль отреставрированных домов раннего Нового времени. А потом, прежде чем ты успеваешь определить, была ли та штука настоящим тюдоровским фахверком или просто викторианской причудой, ты уже вылетел с другой стороны, и краснокирпичный гипермаркет заполняет зеркало заднего вида.
Лемстер (произносится «Лемстер», на случай, если вы не знали) оказался немного интереснее. И я, наверное, потратил бы время, чтобы полюбоваться его рыночной площадью, если бы навигатор не выкинул меня прямиком на объездную, которая делала именно то, что обещала на этикетке. Город уже остался позади, когда я пересёк мост обратно через железную дорогу и свернул с кольцевой развязки в сонный с виду промпарк, где находился местный участок.
Полицейские участки в зелёной зоне строят на окраинах по той же причине, что и супермаркеты — площадь и парковка. Моим первым настоящим участком был Черинг-Кросс, в самом сердце одного из самых загруженных БОПО[8] в Мете — там мы едва втискивали все оперативные машины, фургоны, «машины отдела по борьбе с клубной преступностью»[9], скрытые патрули отдела нравов и прочий автопарк в гараж, и никто в звании ниже суперинтенданта не получал парковочного места.
Но в участке Лемстера было две парковки — для публики и для полиции. И, как я узнал позже, собственная вертолётная площадка. Само здание представляло собой трёхэтажную краснокирпичную постройку с буйным изгибом, превращавшим дальний конец в нос корабля, так что с одной стороны оно выглядело как весёлая сказочная лодка, севшая на мель в километрах от моря. Парковка для посетителей была забита до отказа среднеразмерными хетчбэками, фургонами спутниковой связи и толпой белых людей, бесцельно слонявшихся вокруг — знаменитый пресс-пул, понял я. Я взглянул на них, объехал квартал и подъехал ко въезду на полицейскую парковку. На мой взгляд, её огораживал смехотворно низкий забор, который любой злоумышленник мог бы легко перелезть, чтобы натворить бед на полицейской территории — меня это не впечатлило, несмотря на вертолётную площадку.
Я подкатил к автоматическим воротам, высунулся из окна и нажал кнопку на домофоне, прикреплённом к столбу. Сообщил скрипучему голосу на том конце, кто я, и помахал удостоверением перед глазком камеры. В ответ раздалось утвердительное хрюканье, и ворота с грохотом открылись. Для полицейской парковки она была подозрительно пуста — всего пара неброских «Воксхоллов» и слегка потрёпанный «Ровер 800». Должно быть, на поиски бросили абсолютно все силы.
Я припарковался подальше от входа, где, по моим расчётам, меня не зацепит возвращающийся фургон или автозак для перевозки заключённых. Никогда не стоит недооценивать способность полицейского водителя не вписаться в поворот, когда он наконец возвращается домой после двенадцатичасовой смены.
Молодой белый парень ждал меня у чёрного хода. Блондин, с широким открытым лицом и голубыми глазами. Костюм, я заметил, был сшит на заказ. Но судить было трудно — он явно носил его последние двадцать четыре часа без перерыва. Он отхлебнул из бутылки «Эвиан», опустил её, увидев меня, протянул дружескую руку и представился детективом-констеблем Домиником Крофтом.
— Вас ждут, — сказал он, но не уточнил, зачем.
Это был самый чистый участок из всех, где я бывал — в нём даже не было того характерного запаха множества тел, работающих долгие смены в тяжёлой одежде, которого ожидаешь в рабочем участке. Eau de бронежилет, как говаривала Лесли. Покрашен он был в точности в ту же цветовую гамму, что и Белгравия, и полдюжины других лондонских участков, где я бывал, — кто бы ни продавал этот конкретный оттенок светло-голубого, он точно наживался.
— Обычно здесь довольно пусто, — сказал он. — По большей части просто команда участковых.
Доминик провёл меня наверх, в главные офисы, где кондиционер — какой уж был — не справлялся с массой полицейских. Пара детективов подняли головы, когда мы вошли в оперативный штаб, кивнули Доминику, затем задержали взгляд на мне с подозрением и вернулись к работе. Все белые. Глядя на них и на пресс-пул снаружи, я заподозрил, что в этом деле моя подготовка по разнообразию[10] была совершенно напрасной.
В оперативных штабах во время крупного расследования редко бывает весело, но в тот день атмосфера была мрачной, лица детективов — потными и сосредоточенными. Пропавшие дети — это тяжёлые дела. Я имею в виду, убийство — это плохо, но по крайней мере худшее уже случилось с жертвой — мертвее она не станет. У пропавших детей есть буквальный дедлайн, усугубляемый тем, что вы не узнаёте срок, пока не станет слишком поздно.
Доминик постучал в дверь с прямоугольной металлической табличкой «УЧЕБНАЯ ЗОНА», открыл её, не дожидаясь ответа, и вошёл. Я последовал за ним в длинную узкую комнату, существующую главным образом потому, что у архитектора осталось пара лишних метров при делении площади, и он не знал, что с ними делать. Небольшое окно было открыто на максимально допустимый по технике безопасности жалкий дюйм, а настольный вентилятор гонял тёплый воздух. Вдоль одной стены тянулся стол, облокотившись о который стоял спортивного вида белый мужчина в форме инспектора. Доминик представил его как инспектора Чарльза, определённо не Чарли, Эдмондсона, территориального командира северного Херефордшира, что означало: это его вотчина, и он не выглядел особенно обрадованным моим присутствием. Лучшее из двух доступных кресел занимал коренастый квадратный белый мужчина с непропорционально длинным лицом и заострённым подбородком, который, казалось, позаимствовал черты у кого-то более высокого и худого, а затем отказался их возвращать. Это был детектив-главный инспектор Дэвид Уиндроу, старший следователь по делу «Мантикора» — поискам Ханны Марстоу и Николь Лейси. Он махнул мне на другое кресло. Я сел и принял соответствующе-серьёзный, но слегка отсутствующий вид, ожидаемый от низкоранговых констеблей в данных обстоятельствах.
— Насколько я понимаю, — сказал Уиндроу, — вы были здесь на официальном задании.
— Должная осмотрительность, сэр.
— Да, — сказал он. — Я говорил с вашим инспектором. Он сказал, что это просто рутинная проверка.
— Так точно, сэр.
— И что вы вызвались остаться здесь и помочь.
— Так точно, сэр.
— Но вы уверены, что в этом деле нет… — Уиндроу запнулся, — никакого «фалконовского» аспекта.
У полиции есть привычка брать позывной и использовать его без разбора как существительное, глагол и, в особых случаях, как брань. «Троян» — это вооружённая полиция, «Рейнджер» — дипломатическая охрана, а «Фалкон» — то, что один знакомый мне главный инспектор называет «странной хернёй». Этот позывной используется с семидесятых, но в последние пару лет его стали слышать чаще. В зависимости от того, в какой столовой вы сидите, это предвещает начало эры Водолея, конец света или, возможно, то, что в Фолли наконец появился офицер, умеющий правильно пользоваться рацией.
Инспектор Эдмондсон оторвался от стола и вздохнул.
— То есть вы не собираетесь продолжать расследование в рамках «Фалкона»? — спросил он.
— Нет, сэр, — сказал я. — Я просто хочу помочь, чем могу.
— Кроме очевидного, — сказал Уиндроу. — У вас есть какой-то другой опыт?
— Обычная полицейская работа, ООП, немного допросов, я квалифицирован для использования тазера.
— А работа с семьёй?[11]
— Я видел, как это делается, — сказал я.
— Думаете, сможете поддерживать опытного сотрудника по связи с семьёй?
Я сказал, что, думаю, смогу. Уиндроу и Эдмондсон переглянулись. Эдмондсон не выглядел довольным, но затем кивнул, и они оба снова посмотрели на меня.
— Ладно, Питер, — сказал Уиндроу. — Если хотите помочь, мы бы хотели, чтобы вы стали вторым сотрудником по связи с одной из семей — Марстоу. Тогда мы сможем перебросить Ричарда, который сейчас занимает эту роль, на поиски.
— Он специалист по поиску[12], — пояснил Эдмондсон.
— Если это поможет, — сказал я.
— У нас тут принято совмещать роли, — сказал Уиндроу. — Мы работаем на пределе.
Хорошо, что овцы такие законопослушные, подумал я, но не сказал, доказав, что моя подготовка по разнообразию не прошла даром.
— Наверное, не нужно вам этого говорить, — сказал Эдмондсон. — Но держитесь подальше от прессы. Всё идёт через пресс-секретаря.
— Если какой-нибудь ублюдок задаст вам вопрос, — сказал Уиндроу, — отправляйте его туда — поняли?
Я энергично кивнул, показывая, что мои навыки сосания яйца находятся на должном уровне и полностью актуальны. Мы уладили пару бюрократических формальностей, и меня передали заботам детектива-сержанта Доминика Крофта, который теперь должен был доставить меня в Рашпул.
Доминик, будучи человеком, а не навигатором, провёл меня через сам город — центр которого мог похвастаться одной из тех совершенно ненужных систем одностороннего движения, столь любимых определённым поколением градостроителей. Большая часть застройки — викторианские или регентские террасы, теснившиеся на узких тротуарах, с редкими фахверковыми вкраплениями семнадцатого века. Доминику удалось сдержаться и не задавать очевидный вопрос, пока мы снова не оказались в сельской местности.
— Значит, привидения и магия реальны? — спросил он.
Я слышал этот вопрос достаточно часто, чтобы иметь наготове ответ.
— Есть вещи, которые выходят за рамки параметров обычной полицейской работы, — сказал я. Я заметил, что существует два типа полицейских: те, кто не хочет знать, и те, кто хочет. К сожалению, иметь дело с вещами, о которых ты не хочешь знать, — это практически определение полицейской работы.
— То есть «да», — сказал Доминик.
— Есть странное дерьмо, — сказал я. — И мы разбираемся со странным дерьмом, но обычно оказывается, что есть совершенно рациональное объяснение. — Которое часто заключается в том, что это сделал волшебник.
— А как насчёт инопланетян? — спросил Доминик.
Слава богу за инопланетян, подумал я, мутят воду с 1947 года. Я как-то спросил Найтингейла то же самое, и он ответил: «Пока нет». Так что, если они вдруг объявятся, это будет входить в нашу компетенцию. Но я надеялся, что они не объявятся в ближайшее время. У нас и так работы полно.
— Не то чтобы я знал, — сказал я.
— То есть вы их не исключаете? — спросил он.
Оба мы опустили окна до предела, чтобы поймать хоть какой-то ветерок.
— А вы верите в инопланетян? — спросил я.
— Почему нет? — сказал он. — А вы?
— Вселенная большая, — сказал я. — Не может же она быть совсем пустой, правда?
— То есть вы верите в инопланетян, — сказал он.
— Да, — сказал я. — Но не в то, что они нас посещают.
— Почему нет?
— С какой стати им тащиться так далеко? — спросил я.
Мы проехали через вытянутую деревню, которую Доминик опознал как Ластон. Дальше дорога сузилась, и густые зелёные изгороди закрыли вид с обеих сторон.
— Думаете, их кто-то похитил? — спросил я, прежде чем Доминик успел задать ещё более неудобные вопросы.
— Из двух разных домов? — сказал он. — Маловероятно. Может, выманили.
— Интернет-груминг?[13]
— На их компьютерах ничего. По крайней мере, мне не сообщали.
— Кто-то знакомый? Или местный?
— Будем надеяться, что местный, — сказал Доминик.
Потому что если местный — значит, есть связь. А если есть связь, то рано или поздно следствие её раскопает. В деле о Соэме полиция взяла на заметку Иана Хантли, главного подозреваемого, с того момента, как он открыл рот и признался, что видел жертв последним. Без связи остаётся только надеяться, что их заметит общественность или они вернутся сами. Или их найдут в ходе расширяющейся поисковой программы — но об этом не хотелось думать.
Доминик спросил, где я остановлюсь. Я спросил, что есть в наличии.
— Сегодня? — переспросил он. — Хрен там. Всё забито журналистами.
— Дерьмо, — сказал я. — Знаешь какое-нибудь место?
— Можешь пожить в моём коровнике у мамы, — сказал он.
— В её коровнике?
— Не волнуйся. Коров там нет.
Я бы попросил пояснений, но свернул за угол и резко затормозил, чтобы не врезаться в белый фургон спутникового телевидения, который пытался припарковаться между «Рендж Ровером» и подозрительного вида малиновым «Поло». Я протиснулся мимо к Y-образному перекрёстку, составлявшему сердце деревни, но машин с медиа было так много, что домов было почти не видно.
— Запирайте своих овец, — пробормотал Доминик. — Цирк приехал.
Он направил меня налево, вверх по переулку.
— Церковь вон там, — сказал Доминик. — Слева от нас — пасторский дом, паб — внизу, откуда мы приехали.
Насколько я мог видеть, в деревне не было мусора, но царил беспорядок: высокая жёлтая трава скрывала заборы, кусты выпирали на дорогу, зелёные насыпи заросли белыми цветами. У церкви деревья нависали над дорогой, воздух под ними был горячим, неподвижным и пах перегретой машиной. Мы протиснулись между ещё одним фургоном спутниковой связи и выцветшим синим «Форд Транзит» с логотипом проката автомобилей. Я спросил, где именно находится пресса.
— Судя по прошлому опыту, — сказал Доминик, — старшие репортёры — в пабе, фотографы — возле домов, а младшие репортёры бегают и пытаются заставить местных говорить с ними.
— Есть где припарковаться?
— Заедем к моей маме, а оттуда пойдём пешком, — сказал он.
Мама Доминика жила в последнем из ряда красных кирпичных муниципальных домов — правда, ни один из них уже не принадлежал муниципалитету, — на северной окраине деревни. Её дом был единственным бунгало, стоящим чуть поодаль от переулка, с гравийной подъездной дорожкой и передним газоном, который давно не знал косилки. Я последовал указаниям Доминика и припарковался на месте у кухонной двери. Он велел мне забрать вещи.
— Забросим их в коровник и двинем в зал, — сказал он.
Коровник был прочным одноэтажным прямоугольником из песчаного кирпича с плоской крышей. Он стоял в дальнем конце большого и неухоженного заднего сада, заканчивавшегося забором из колючей проволоки, за которым простирался странно бугристый выгон, огороженный старой каменной стеной. Он больше походил на гаражную пристройку, чем на коровник, но когда мы обошли его сзади, я увидел широкое патио-окно с видом на поле. Доминик раздвинул дверь, открыв обставленную комнату с кроватью, письменным столом, плоским телевизором и отгороженным углом, где, вероятно, находились душ и туалет.
— Вы, ребята, должно быть, очень любите своих коров, — сказал я.
— Славимся этим, — сказал Доминик.
Внутри было жарко, как в запертой машине, так что я быстро сбросил вещи у кровати и закрыл дверь. Доминик запер её и отдал мне ключ, но, вместо того чтобы вернуться через подъездную дорожку, мы направились к забору, где пара серых пластиковых ящиков и покрышка от трактора образовали импровизированный перелаз.
— Моей маме втемяшилось в голову, что для сельскохозяйственных построек не нужно разрешение на строительство, — сказал Доминик, с привычной лёгкостью перелезая через забор. — Она хотела сдавать его как гостевой домик.
Я перелез осторожно — не хватало ещё явиться на первый брифинг с дыркой на джинсах.
— А что насчёт разрешения? — спросил я.
— Думаю, надо ещё и фермером быть, — сказал Доминик. — Вы будете первым гостем.
Я последовал за Домиником по краю поля, которое, насколько я мог судить, тянулось по другую сторону густой изгороди, окаймлявшей переулок, ведущий из деревни. С другой стороны были слышны проезжающие машины, но их совершенно не было видно. Я оказался прав. Искать пропавших детей в таком ландшафте — настоящий кошмар. Судя по утоптанной почве, это была популярная у местных задняя тропинка. В те редкие случаи, когда в детстве я выбирался в британскую сельскую местность, мне, кажется, говорили не ходить по чужим полям.
— Это не общественная тропа, правда? — спросил я.
— Нет, — сказал Доминик, — но это старый фруктовый сад.
— Что и объясняет каменную стену по периметру, — заметил я.
— Совет купил этот участок под застройку, — сказал он, — его мамин дом был последним. Также выделили участок под новый приходской зал — он же общественный центр, — а остальное продали застройщику.
— Он положил землю в долгий ящик в надежде изменить условия разрешения на строительство, — сказал Доминик. Похоже, новый план состоял в том, чтобы построить дома люкс для приезжих — всё звучало до боли знакомо, — но местным удалось заблокировать его заявку.
— Они нашли лазейку, — сказал он.
Я спросил, в чём лазейка, но Доминик сказал, что предпочитает не спрашивать.
— Я получаю достаточно экологического стресса от парня, не хватало ещё получать его от мамы, — сказал он.
Приходской зал находился примерно в ста метрах от коровника. Это было странное здание с деревянными дранковыми стенами и ломаной крышей, похожее на то, которое привезли со Среднего Запада Америки, а затем, предположительно, собрала синхронизированная бригада амишей по сборке амбаров. Перед ним была асфальтированная парковка, пустая, за исключением новенького «Воксхолл Виваро» в раскраске Уэст-Мерсии. Одинокая женщина-полицейский поддержки общины[14] стояла на посту у дороги, чтобы никто другой не парковался, и присматривала за разрозненной группой прессы, сгрудившейся у главного входа. Именно из-за них Доминик провёл нас чёрным ходом.
Зал представлял собой просто большое помещение, открытое до стропил, со сценой на одном конце и дверями в кухню и туалеты. По словам Доминика, здесь проводили дни рождения, любительские спектакли и — о ужас — дискотеки для молодых фермеров. «Наводили ужас на мили вокруг», — сказал он. В данный момент зал использовался как перевалочный пункт для поисков Николь и Ханны, поэтому снаружи и была пресса. А поскольку все свободные тела были на прочёсывании, внутри было пустынно. Спальные мешки и рюкзаки были навалены по углам, поддоны с бутилированной водой в термоусадочной плёнке стояли под складными столами, на которых громоздились стопки пенопластовых стаканчиков и банки с растворимым кофе. Две карты Ordnance Survey[15] были приколоты к пробковой доске, перекрываясь так, чтобы области совпадали, и покрыты пластиком. На них были нанесены маркером стрелки, петли и завитки — ход поисков. Воздух был тёплым, неподвижным и пах креозотом.
— Ау, — позвал Доминик. — Есть кто?
— Секунду, — отозвалась женщина из-за двери туалетов.
Я разглядывал карту, пока мы ждали. Современный поиск — это не просто разметить сетку и прочесать её одну за другой. Теперь его разбивают на секторы по вероятности — где объект мог бы оказаться своим ходом за отведённое время. Так что область поиска растёт, как иней на паутине, пронзая дороги и тропы, расползаясь по полям и садам.
Дверь туалета открылась, и вышла толстая женщина в бежевом кардигане. У неё было круглое лицо с молочной кожей и тёмно-каштановые волосы, стянутые в строгий хвост. К кардигану прилагались очки, свисавшие на розовом шнурке, юбка чуть ниже колен коричневого цвета и практичные туфли. Она явно стремилась выглядеть как надёжная приходская хлопотунья, но это подрывали острые голубые глаза, постоянно бегавшие туда-сюда — впитывавшие всё. Настоящие полицейские глаза.
Тем не менее, она профессионально засуетилась, увидев меня, пожала руку и представилась детективом-сержантом Эллисон Коул.
— Должно быть, вы Питер Грант, — сказала она. — Спасибо, что вызвались. Хотя бог знает, что семья о вас подумает.
Мы сели за один из складных столов. Сержант Коул выдернула бутылку «Эвиан» из поддона и протянула мне — я покачал головой. Она открыла её и с благодарностью отпила.
— Нам повезло с погодой, — сказала она. — Если они на открытом воздухе, то не умрут от переохлаждения.
— Самое жаркое лето в истории человечества, — сказал Доминик. — Вы должны чувствовать себя как дома.
Я даже не удостоил его взглядом — не то чтобы он понял, что это значит.
— Где вы остановитесь? — спросила Коул.
— Я поселю его у мамы в коровнике, — сказал Доминик.
— Я думала, совет хотел его снести? — спросила Коул.
— Пока не дошли руки, — сказал он.
— По крайней мере, будет недалеко, — сказала Коул. — И хорошо иметь кого-то под рукой на ночь. Значит, я смогу вернуться к своим детям.
— Думаете, это затянется? — спросил я.
— Кто знает? — сказала она, что означало «да».
— Думаете, мы их вернём?
— Надеюсь, — сказала она, что означало «нет».
Она сделала ещё один глоток воды и вытерла лоб тыльной стороной ладони.
— Лучше я вас введу в курс дела и представлю, — сказала она.
Марстоу жили в половине двухквартирного дома, построенного в разбавленном неогеоргианском стиле, который был обязательным для послевоенных сельских жилых комплексов. Расположенный в конце тупика, он, как сказал мне Доминик, был последним муниципальным домом в деревне, который по-прежнему принадлежал муниципалитету. Все остальные в восьмидесятых и девяностых выкупили их жильцы, а затем перепродали богатым приезжим.
— Кроме вашей мамы, — сказал я.
— Она не хотела продавать, — сказал он. — Теперь, конечно, выглядит как грёбаный гений — учитывая нынешние цены.
Судя по разлагающемуся серому «Фольксваген-Раббит» и пустым баллонам с калориферным газом среди давно не кошенной травы переднего сада, Марстоу либо надеялись попасть в очередной документальный фильм Channel 4 о лишениях, либо на двухстраничный разворот в Daily Mail. Хотя для того, чтобы получить историю в Mail, им, вероятно, пришлось бы удочерить румынского беженца или что-то в этом роде. По другую сторону живой изгороди из самшита передний сад другой половины был аккуратным газоном без цветников. Окна с той стороны были закрыты, двери наглухо заперты, и дом имел пустой, безжизненный вид. Владелец-собственник, старший преподаватель Бирмингемского университета, был одним из первых местных жителей, которых ОЗИровали после того, как девочки пропали. То есть Опросили, Зафиксировали и Исключили[16], если вы не поняли.
— На своей вилле в Тоскане, — сказал Доминик. — Он был там с конца июля.
— Тосканская вилла и загородный дом на выходные? — спросил я. — Сколько же он получает?
По-видимому, он планировал перевезти семью в Рашпул, но жена развелась с ним, когда застала его с аспиранткой за обсуждением ключевой роли Борхеса в развитии постколониальной литературы с помощью перьевого пылесоса, латексного жилета и банки мороженого Ben & Jerry's со вкусом шоколадного брауни.
Я спросил, присоединилась ли к нему в Тоскане жена или аспирантка.
— Жена и дети, — сказал Доминик. — И аспирантка.
Двухквартирный дом стоял в дальнем конце тупика, который ответвлялся от деревенской дороги. Пресса, я заметил, соблюдала своего рода неофициальную линию контроля — никогда не заходила дальше перекрёстка. Доминик сказал, что они хорошо относились к частной жизни семьи — пока. Интересно, как долго это продлится.
Парадная дверь со стороны Марстоу была подпёрта кирпичом, и изнутри доносились детские крики. Доминик пару раз постучал в дверь, попробовал звонок, который не работал, и постучал снова. Он посмотрел на меня и пожал плечами. Крики становились всё громче. По крайней мере один малыш, подумал я, и ещё пара детей постарше. Один явно был серьёзно раздражён тем, что ему не дают выйти из дома.
Доминик сдался и уже собрался войти, когда из коридора выбежал белый мальчик лет девяти и затормозил при виде нас. На нём была зелёная футболка с мультяшным изображением Psy и пластиковая розовая бита для крикета. Он уставился на Доминика, затем на меня, закусил губу в замешательстве, а затем убежал обратно.
— Райан, — сказал Доминик. — Старший мальчик.
Мы последовали за Райаном в дом.
Учитывая «деревенский» передний сад, внутри дома было на удивление чисто — по крайней мере, настолько, насколько может быть чистым дом с четырьмя детьми младше двенадцати без штата профессиональных уборщиц. Я пошёл за Домиником по короткому коридору и в кухню в задней части, где меня представили Джоанн Марстоу.
Она была маленькой женщиной с узким вздёрнутым носом, голубыми глазами и волосами цвета «девочка из посёлка Мидвич»[17]. Она была стройной для женщины с четырьмя детьми. Младший, Итан, годовалый, покоился на сгибе её руки. У него были такие же белые волосы, как у матери, и в недалёком прошлом он, судя по всему, окунул лицо в миску пюре Heinz «яблоко и свинина с рагу». Я видел открытую банку на кухонном столе и стульчик для кормления с перевёрнутой розово-синей тарелкой на подносе. Райан занял позицию за маминой спиной и теперь осторожно выглядывал из-за её тела, проверяя, не за ним ли мы пришли. Третий ребёнок, который по методу исключения должен был быть Мэтью, семи лет, с песочными волосами, прилипшими ко лбу от пота, тихо сидел за столом с видом ребёнка, подвергшегося наказанию, более суровому, чем предусмотрено статьей 58 Закона о детях 2004 года[18].
— Здравствуйте, Джоанн, — сказал Доминик.
Джоанн уставилась на него, заметила меня и повернулась обратно к Доминику.
— Какого хера это ещё кто? — спросила она.
— Это Питер, — сказал Доминик. — Он будет работать с Эллисон Коул и с вами.
— Откуда ты? — спросила она меня.
— Из Лондона, — сказал я, что, кажется, её обрадовало.
— Отлично, — сказала она. — Давно пора отнестись к этому серьёзно. Садись.
Мэтью с широкими подозрительными глазами наблюдал, как я сажусь. Джоанн спросила Доминика, остаётся ли он, но он извинился и ушёл, предварительно показав мне из-за двери украдкой большой палец вверх.
— Хотите чаю? — спросила Джоанн.
— Спасибо, — сказал я. — Можно я сам сделаю?
— Боже, нет, — сказала она и сунула Итана мне в руки. — Но если справитесь с чудовищем, буду признательна.
Я, может быть, и единственный ребёнок в семье, но у меня полно двоюродных братьев и сестёр. И их родители разделяли убеждение моей мамы: если ты достаточно взрослый, чтобы без посторонней помощи поднять малыша, значит, ты достаточно взрослый, чтобы сидеть с ним, пока взрослые пьют чай и обсуждают важные вопросы дня. Итан издал испуганный писк, когда я плюхнул его к себе на колени, его разгорячённое розовое личико расслабилось, любопытство взяло верх над расстройством. На столе лежали бумажные полотенца. Я схватил пару листов и вытер большую часть еды с его лица. Он был крепким мальчуганом и немного тяжёлым, чтобы висеть на мамином бедре. Интересно, улавливал ли он настроение взрослых вокруг.
— Есть кто-нибудь, кто может помочь? — спросил я. — Семья?
Джоанн оторвалась от раковины, где сортировала посуду.
— Полно родственников, — сказала она. — Если бы вы пришли пораньше, вы бы через них спотыкались. Они очень хотели помочь, так сильно, что мне пришлось от них избавиться — по крайней мере, на время.
Я наблюдал, как она остановилась перед кухонным шкафом и нервно постучала пальцем по столешнице.
— Мам, — сказал Райан, дёргая её за ногу.
— Заткнись, — сказала она ему. — Я пытаюсь вспомнить, чего ради, блядь, я должна делать. Чай, да?
— Или кофе, если так проще.
— Что из этого? — раздражённо спросила Джоанн.
— Кофе, — сказал я.
— А мне можно тоже кофе? — спросил Мэтью.
Что означало, что Райан тоже хотел кофе, но в итоге они оба удовольствовались банкой кока-колы и парой мини-рулетов — национальной родительской взяткой. Я внёс свой вклад, подбрасывая Итана и издавая странные звуки, пока он не запутался и не перестал расстраиваться. К тому времени, как мою чашку с растворимым кофе собственной марки поставили передо мной, Райан и Мэтью уже ушли в соседнюю гостиную смотреть мультики. Джоанн рухнула на стул напротив меня и закрыла лицо руками.
— Господи, — сказала она.
Итан опасно икнул, и я перестал его подбрасывать, на всякий случай. У моей жертвенности во имя общинного полицейского обслуживания есть пределы.
— Когда вернётся ваш муж? — спросил я.
Джоанн подняла голову и вздохнула.
— Он не вернётся, пока не стемнеет, — сказала она. — Его, наверное, придётся оттаскивать — он не может сидеть и ждать, он сойдёт с ума.
— А вы?
— У меня нет выбора, правда? — сказала она. — Вики[19] спросила, не хочу ли я переждать у неё дома. Я имею в виду, не то чтобы она собиралась прийти и «пережидать» здесь, да? Вы видели её дом? Можете представить эту компанию там… — Она сделала жест, охватывающий её детей и состояние кухни. — Нет, если ей нужно общество… Не то чтобы у неё не хватало друзей. — Она странно на меня посмотрела. — Вы, ребята, обучены держать язык за зубами? А то, похоже, я тут развлекаю.
— Мы должны быть ненавязчивыми, — сказал я.
— О да? Тем лучше, чтобы позволить нам себя оговорить?
Как оно и было — среди прочих ролей, которые должен выполнять сотрудник по связи с семьёй.
— Так обучены, — сказал я. — Идея в том, чтобы не усложнять вам жизнь больше, чем необходимо.
Она рассмеялась — коротким невесёлым лаем. Затем поймала мой взгляд и удержала.
— Думаешь, я получу свою дочь обратно? — спросила она.
— Да, — сказал я.
— Почему?
Потому что нужно надеяться, и нет новостей — хорошие новости. И потому что лучшее, что вы можете сделать, — это звучать прямо и искренне. Если их дети вернутся, они даже не вспомнят, что вы сказали, а если нет — то ничего больше не будет важно.
Я пытался придумать убедительную ложь, когда меня спас голос из коридора.
— Джо? Ты здесь? — Мужской, взрослый, частная школа.
— На кухне, — крикнула Джоанн.
Мы услышали, как он задержался у двери в гостиную, спросил мальчиков, держатся ли они.
— Выше нос, — сказал он им, а затем вошёл на кухню.
Он был выше меня, под сорок, одет в карго и зелёные резиновые сапоги, и сине-золотую регбийную футболку, которая была недостаточно свободна, чтобы скрыть небольшое брюшко. У него были широкие плечи, оплывающие жирком, карие глаза, узкий нос и большой лоб. Он уже собирался что-то сказать Джоанн, когда заметил меня.
— Привет, — сказал он. — А ты кто?
Джоанн представила нас. Это был Дерек Лейси — отец другой пропавшей девочки. Он был с поисковиками, но они теряли свет.
— Я просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, — сказал он.
— Я примерно в том состоянии, которое можно ожидать, — сказала она.
Дерек вытащил стул и поставил его в торце стола, прежде чем сесть. Так близко, как только мог, чтобы встать между мной и Джоанн, не садясь, буквально, на стол верхом. Интересно, осознавал ли он, что сделал это. Джоанн спросила, не хочет ли он кофе — он попросил чего-нибудь покрепче.
— Вики не одобряет, — сказал он мне, пока Джоанн доставала полбутылки Bell's с подходящей, недоступной для детей верхней полки шкафа. — Но, ей-богу, сейчас мне нужна выпивка.
Он получил её в оранжевом стакане с изображением весёлого осьминога. Bell's решительно и бесповоротно отправилась обратно на полку. Дерек осушил стакан в два глотка. Воодушевлённый этим, Итан скорчил рожицу и заплакал, пока его не успокоили апельсиновым соком.
— Где Энди? — спросила Джоанн.
— Он был с другой группой, — сказал Дерек. — Кажется, они были в районе Бирчера. — Его глаза метнулись к шкафу, где прятался Bell's, к Джоанн, а затем обратно ко мне.
— Не хочу показаться грубым, — сказал он. — Но мне нужно переговорить с Джоанн наедине.
Я взглянул на Джоанн за подтверждением — она слегка кивнула.
— Конечно, — сказал я и предложил ему Итана — просто чтобы посмотреть на реакцию. Дерек с привычной ловкостью подхватил малыша, и Итан, кажется, не возражал — хотя его мог отвлечь апельсиновый сок.
Я чувствовал, как они ждут, пока я уйду, всё время, пока шёл по коридору и выходил за парадную дверь. Я подумывал вернуться и попытаться подслушать, но решил, что это будет чересчур по-энид-блайтоновски — даже для меня.
Рашпул располагался в боковой долине, идущей примерно с северо-запада на юго-восток, следуя, как я позже узнал из безупречного источника, линии Раши-Брук — одного из многих ручьёв, которые далее по долине сливались с Риджмур-Брук, прежде чем встретить Лагг у Лемстера. С гидравлической точки зрения всё обстоит сложнее, но я проспал ту часть объяснения, так что не буду вас мучить. Хотя ещё был ранний вечер, солнце уже опустилось за гребень позади дома Марстоу, сверкая дымным оранжевым, и деревня погрузилась в прохладную тень. Я слышал гул толпы из паба — рокот пресс-пула, всё ещё ждавшего у въезда в тупик, — и видел светящиеся кончики их электронных сигарет и вспышки камер. Я сомневался, что Найтингейл будет в восторге от того, что моя физиономия попадёт в новости, так что я нырнул в сторону, скрывшись за очередной самшитовой изгородью. Затем я позвонила сержанту Коул, чтобы сообщить, что вышел из дома.
Она велела мне оставаться поблизости на случай, если меня снова вызовут. «Или начнётся крупный семейный скандал». У меня не было возможности спросить, считает ли она это вероятным. Поисковые группы должны были работать до наступления темноты, а детектив-главный инспектор Уиндроу собирался провести брифинг для следственной группы в ближайший час или около того. До тех пор я оставался человеком на месте.
— Я вернусь после брифинга, чтобы поговорить с семьёй, — сказала Коул. — Скорее всего, завтра утром состоится пресс-конференция. Если так, я буду работать с семьёй. Уиндроу хочет, чтобы вы были наготове на случай, если возникнут какие-то действия — Доминик вас предупредит.
После того как она повесила трубку, я заглянул в изгородь, посмотреть, не рассеялась ли пресса. Пока я смотрел, толпа словно вздрогнула, затем те, кто был на левом краю, оторвались и направились вверх по переулку — за ними быстро последовали всё новые и новые, пока всё стадо не умчалось за ними. Несколько отставших с телеобъективами остались охранять тупик. Я неторопливой походкой — лучшее «ничего, просто мы, кокни», или, по крайней мере, в их случае, вероятно, «мокни»[20], — подошёл и спросил, куда все подевались.
— В Лемстер, — сказал фотограф с рыжими дредами и веснушками. — На случай, если местные легавые сделают заявление потом.
Они видят, что я полицейский, подумал я. Но они не осознают этого — по-настоящему. Что, признаться, иногда бывает удобно.
— А что здесь за заведение? — спросил я.
— «Лебедь»? — он покачал головой из стороны в сторону. — Немного выпендрёжное, но приличный выбор пива.
«Лебедь в тростниках» был не тем, чего я ожидал от деревенского паба, хотя надо сказать, что мои ожидания в значительной степени основывались на затяжной маминой зависимости от Эммердейла в девяностых. Расположенный внизу деревни, у пруда, который, вероятно, и дал ему название — не то чтобы я видел там тростник, — он был приземистым поздневикторианским зданием, изначально построенным на месте старой водяной мельницы как раз к тому времени, когда электрификация сделала её ненужной. Его быстро переоборудовали в паб, вводяще названный «Старая мельница», а затем купили и переименовали нынешние владельцы. Он представился мне как Маркус Бонневиль и сказал, что родом из Шропшира, но сколотил состояние на чём-то неопределённом в Лондоне, прежде чем решил вернуться в деревню.
Людям не следует быть неопределёнными относительно того, где они заработали деньги, — не в присутствии полиции. Единственная причина, по которой я не записал его имя для последующей проверки, была в том, что я был почти уверен, что команда Уиндроу сделала это в первый же день — наверное, ещё до завтрака. Иметь дело с законом — наличие загадочного прошлого противопоказано.
Но вкус у него был — вместо того чтобы забить паб обычными старомодными причиндалами, он выбрал довольно шикарный стиль ар-деко: стулья и столы из светлого ореха, круглые подвесные светильники из плексигласа. Бар из красного дерева имел закруглённые углы и латунные детали, на стенах висели рамки с винтажными туристическими плакатами, рекламирующими невозможные солнечные направления — Лландидно, Бридлингтон и Бексхилл-он-Си. Не хватало только убитой наследницы, и Эркюль Пуаро чувствовал бы себя как дома. Готовка была немного навороченной, и хотя я полностью за прозрачность в пищевой цепочке, меня не слишком волнует, какая именно порода скота из какого конкретного стада отдала свою жизнь за шестиунциевый стейк из вырезки под соусом из зелёного перца, с грибом-гриль, помидором и картошкой фри, плюс полсидра — за двадцать с мелочью.
Я размышлял над итальянским пудингом из хлеба с маслом с кофейным мороженым, когда пресс-пул начал вваливаться в парадную дверь, так что я выскользнул через чёрный ход со своим стаканом «Бульмерса». Это привело меня на неухоженную гравийную парковку с очаровательным видом на мусорные баки на колёсах и кухонные двери, которые были открыты, чтобы впустить прохладный воздух. Пока я допивал сидр, я наблюдал за персоналом в полных белых поварских мундирах, готовящихся к послебрифинговому наплыву. Маркус наживётся на кризисе — не было бы счастья, да несчастье помогло.
Солнце уже скрылось за гребнем, и почти стемнело. Поверх кухонного грохота и голосов в баре я различил гул вертолёта, летящего низко и быстро на юг. Поиск сворачивался на ночь.
Я позвонил Найтингейлу и сказал, где буду ночевать. Он спросил, как долго я там пробуду.
— Не знаю, — сказал я. — Но Уэст-Мерсия готовится к долгой осаде — не думаю, что они верят в благополучный исход.
— Понятно, — сказал Найтингейл. — Я распоряжусь, чтобы тебе прислали кое-что из необходимого.
— В моей комнате пара сумок, — сказал я. — Одна под кроватью. Другая должна быть в шкафу.
— Я попрошу Молли отправить их сегодня вечером, — сказал Найтингейл. Это должно было тогда же вызвать у меня подозрения, но не вызвало.
Нас прервал звонок от сержанта Коул, которая сказала, что я могу считать себя свободным, но быть на связи до рассвета, когда поиски возобновятся. Попрощавшись с Коул, я спросил Найтингейла, есть ли у него советы.
— Держи глаза открытыми, — сказал Найтингейл. — И делай всё, что можешь.
В деревне не было уличных фонарей, но света из окон было достаточно, чтобы осветить мне путь вверх по холму. Я прошёл мимо фотографов, всё ещё охранявших вход в тупик, и поднялся к маминому бунгало Доминика. За сетчатыми шторами горел свет, и внутри был слышен телевизор. Я споткнулся о что-то болезненно твёрдое, оставленное на дорожке сбоку от здания, и скорее угадал, чем увидел, коровник — тёмный прямоугольник в темноте. Я осторожно пробирался к его фасаду. Я возился с ключом, когда поднял глаза и впервые увидел небо.
Когда я был совсем маленьким, мама уехала обратно в Сьерра-Леоне с чемоданами, полными подарков, и сундуками, набитыми достаточным количеством «почти новой» одежды, чтобы снабжать филиал Oxfam в течение полутора лет. В качестве запоздалой мысли, и, вероятно, чтобы обеспечить себе дополнительную норму провоза багажа, она взяла меня с собой. Я мало что помню из той поездки, но у мамы есть несколько альбомов, заполненных исключительно моими фотографиями, где я выгляжу по очереди серьёзным и испуганным, когда меня передают с рук на руки бесконечной череде родственников. Одно, что я помню, — это как я смотрел на ночное небо и видел, что его пересекает река из звёзд.
В ту ночь я увидел то же самое — оплётку света, изгибающуюся над моей головой, пока четверть луны плыла по горизонту. На миг мне почудился сладковатый, слегка забродивший запах, и лунный свет обманул меня, заставив думать, что пустое поле за маминым садом Доминика было полно деревьев. Но как только я включил свет в коровнике, они исчезли.