Тем временем ситуация становилась час от часу тревожнее. Ни дня не проходило без казней. Я жила достаточно близко от площади Дофин, чтобы слышать барабанный бой, которым отмечалась каждая упавшая голова. Я могла их сосчитать еще до того, как вечерняя газета сообщала мне имена жертв. Сад, в который выходило окно моей комнаты, другой стороной примыкал к саду бывшей церкви, где обосновался клуб Друзей народа, и, когда вечернее заседание бывало бурным, крики, аплодисменты и брань собиравшихся там негодяев долетали до меня.

Известия, которые я получала от моего мужа, рисовали мне его положение в Тессоне как очень небезопасное. В любой момент Грегуару угрожало размещение в замке войск, военного госпиталя или иного подобного учреждения, что заставило бы моего мужа снова спасаться бегством. О том, чтобы вызвать его ко мне в Бордо, нельзя было и думать из-за той девицы, которая ухаживала за моим ребенком. Дюпуи вновь передал мне из своего убежища, чтобы я ее остерегалась. Однако же я не смела прогнать ее, опасаясь худшего.

Одно последнее обстоятельство показало мне, что я не так неизвестна в Бордо, как надеялась. Мой поверенный в делах написал мне из Парижа, что недавно введен в действие закон об удостоверениях жительства за подписью девяти свидетелей, которые надо было возобновлять каждые три месяца под страхом конфискации собственности, принадлежащей вам в коммунах, где вы не проживали. У меня был дом в Париже, занимаемый шведским посольством, и государственные ренты, которые уже были урезаны на треть. Мне, таким образом, надо было сходить за этим удостоверением. Бони взял на себя труд собрать девять свидетелей, из которых ни один в жизни меня не видел, но они поверили ему на слово. Все вместе мы утром пошли в муниципалитет; в залу, где находилось около дюжины служащих, все в красных колпаках, я зашла с величайшим отвращением. Я села у огня, пока Бони занимался составлением акта и проставлением подписей свидетелей. Он попросил, чтобы меня не заставляли ждать, потому что я кормящая, и человеколюбие этих кровопийц было тронуто этим обстоятельством. Один из них даже бросился к моим ногам и, силой сняв с меня деревянные сабо, насыпал туда теплой золы, что было любезностью, принятой в Бордо среди простонародья. Потом, подойдя к шкафу, он вытащил оттуда хорошенькую белую булочку и вручил мне, назвав меня милой кормилицей. Взгляд, брошенный Бони, дал мне понять, что я не должна отказываться. Я взяла булочку со стыдом, потому что увидела по другую сторону от печи бедную старую даму, закутанную в светлоголубую атласную накидку с оторочкой из лебяжьего пуха; она ждала, может быть, уже два часа, не завтракав, и наверняка проклинала молодую гризетку с ее кокетливым полушелковым платком, завязанным возле уха, красной кофточкой, короткой юбкой и сабо. Наконец настал момент подписывать мне, и муниципальный служащий с удивившим меня почтением уступил мне свой стул, чтобы я села писать. Затем, к моему большому огорчению, удостоверение было прочитано вслух с начала до конца, и, когда прозвучало имя Диллон, один из этих мерзавцев прервал читающего со словами: «А! Так гражданка, видимо, сестра или племянница всех этих эмигрантов с той же фамилией, которые числятся у нас в списке?» Я собиралась уже ответить, что нет, когда начальник бюро резко произнес: «Ты сам не знаешь, что говоришь. Она им даже не родственница». Я посмотрела на него с удивлением, а он, передавая перо для подписи, сказал мне тихо: «Вы племянница архиепископа Нарбоннского. Я сам из Соре-за»^{126}. Я поблагодарила его легким наклоном головы, но подумала, уходя, что мне надо уезжать из Бордо, раз меня там так хорошо знают.