В середине зимы слесарь, у которого прятался мой муж, приехал в Бордо, чтобы купить железа. Он приходил ко мне, и я засвидетельствовала ему мою благодарность и доверие. Я показала ему своих детей, чтобы он смог сказать их отцу, что нашел их здоровыми. Это был добрый сентонж-ский крестьянин, человек простой, невежественный, ничего не понимающий в положении в стране и не понимающий, почему у себя в Мирамбо он ест прекрасный белый хлеб, а в Бордо нынче утром ему дали хлеб такой черный, что собака его от такого бы отказалась. Он удивлялся, что вместо добрых луидоров, которые были у него в сундуке, с него за покупку железа требуют одну только бумагу, и не мог понять, для чего на продовольствие установлена фиксированная цена. Ожидая времени прилива, чтобы вернуться в Блэ, он гулял по Бордо и, на несчастье, оказался на площади Дофин, где совершались казни. На роковую лестницу поднималась дама. Он спросил, каково ее преступление. «Это аристократка», — отвечали ему. Это превосходное основание, которого он не понимал, показалось ему достаточным. Но вскоре он увидел, что к той же участи приговорен крестьянин, такой же, как он сам. Весь дрожа, он снова спросил: «А этот что сделал?» Ему объяснили, что этот человек дал приют дворянину и за одно это приговорен к смерти вместе с ним.

Тут в судьбе этого несчастного он увидел судьбу, которая ожидает его самого. Он позабыл, что привело его в Бордо, ушел из города пешком, вернулся к себе домой ночью и объявил моему мужу, что не может ни часа более оставлять его у себя, что жизнь его и его жены поставлена на карту. Он побежал разбудить своего деверя-конюха, которому не удалось его переубедить. Тот, видя, что его родственник совершенно потерял голову, и сам слыхав днем, что гильотина собирается в так называемое патриотическое путешествие и через несколько дней прибудет в Мирамбо, решился действовать. Он запряг лошадь в телегу, набросал туда соломы, спрятал под ней моего мужа и окольными путями поехал в Тессон, тот замок моего свекра, который был опечатан, но консьерж Грегуар и его жена знали туда потайной вход. Одно из окон домика, который они занимали, выходило на дорогу. Конюх постучал в ставни. Было еще темно. Мой муж влез в окно, и эти храбрые люди, полностью ему преданные, встретили его с радостью. Они поместили его в комнате, примыкающей к их спальне и имеющей с ней общий камин. Это позволяло топить весь день, не привлекая внимания извне. Муж мой, который всегда мерз, очень оценил такое расположение.

В Тессоне была хорошая библиотека, опись которой еще не была составлена, как и опись всего движимого имущества в замке. Опечатаны были только наружные двери, так что внутри замка можно было ходить повсюду, если только не открывать жалюзи. Таким образом, господин де Ла Тур дю Пен имел сколько угодно книг. Он даже нашел возможность забрать оттуда бумаги и старые письма своего отца, публикация которых могла бы иметь неприятные последствия. Однако безмятежно наслаждаться этим относительно приятным убежищем ему было не суждено.

Через семь или восемь дней в муниципалитет Тессона пришел приказ сделать опись всего имущества, находящегося в замке, который был довольно велик и превосходно обставлен. Отец господина де Ла Тур дю Пена унаследовал его от господина де Монконсея, своего тестя, который прожил там сорок лет и принес туда всё благородное великолепие и роскошную элегантность царствования Людовика XIV. Составление описи должно было продлиться два дня, и, поскольку расположение комнат было хорошо известно местным жителям, нельзя было надеяться, что что-нибудь будет упущено или что малейший закоулок останется неосмотренным.

Грегуар не стал скрывать от несчастного изгнанника своих опасений. Он заявил ему, что не знает места, где мог бы его спрятать, и не знает никого в деревне или в окрестностях, кто согласился бы его принять. С обоюдного согласия они решили, что Грегуар отправится в Сент к смотрителю почтовой станции Буше, бывшему берейтору госпожи де Монконсей, который был очень привязан к моему мужу, поскольку знал его еще маленьким в доме у его деда, и попросит его либо принять беглеца у себя, либо переправить его в восставшие департаменты.

Грегуар ушел рано утром пешком, в ужасное ненастье, хотя ему было уже за семьдесят. Буше он не нашел. Тот был все время в дороге, поскольку водил обозы армии, собиравшейся против вандейцев. Но его сестра, также преданная нашим интересам, согласилась принять у себя моего мужа и спрятать его на время отсутствия своего брата, хотя и понимала, что речь идет о жизни и состоянии их обоих. Грегуар, даже не передохнув, вернулся в Тессон и ночью вместе с моим мужем снова отправился в Сент; этот городок не был обнесен стеной, и туда можно было проникнуть по тропинкам, известным Грегуару.

Я не сказала еще, что, пока мой муж находился в Мирамбо, я прислала ему полный костюм революционера, наполовину крестьянина; вырядившись в него, он сам себя не узнавал.

Мадемуазель Буше приняла его очень хорошо, но с преувеличенными предосторожностями, из чего он сделал вывод, что она была бы рада, чтобы он как можно меньше времени оставался в этом доме. Грегуар вернулся в Тессон. Он мне потом часто повторял, что никогда в жизни не испытывал такой усталости и что в конце своего четвертого путешествия среди зимы, в ненастную погоду и по почти непроходимой дороге, он думал, что на дороге и умрет.

Опись в замке Тессон закончилась через три дня, со всеми строгостями, которые предвидел Грегуар, и всё на некоторое время успокоилось. Наутро четвертого дня мадемуазель Буше вошла совершенно растерянная в комнату, где она спрятала моего мужа, и сообщила ему, что брат ее приедет нынче вечером, а с ним приедут генералы и их штабы, так что все комнаты в доме будут заняты и она не может более оставить его у себя. В Сенте он не знал никого, кто пожелал бы дать ему убежище, и только немедленное бегство, по ее словам, могло обеспечить ему спасение. Господин де Ла Тур дю Пен понял, что бедная женщина ужасно напугана и хотела бы любой ценой освободиться от столь неудобного постояльца. Ему ничего не оставалось, как безропотно принять свою несчастную участь, и с наступлением темноты он ушел один. Дорога была ему хорошо знакома, но на подходе к Тессону он решил пойти по тропинке через парк, чтобы обойти стороной деревню. Ночь была такая темная, что он ошибся дорогой, и вскоре лай собак известил его, что он оказался на площади перед церковью. Чтобы выйти на подъездную дорогу к замку, ему надо было найти доску, перекинутую через ров у начала этой дороги, и, пока он на-ощупь искал ее, шум всполошил всех деревенских собак. Он уже слышал, как кое-где открываются ставни, чьи-то голоса зовут собак, спрашивают: «Кто там?», но тут он нашел переход. Он торопливо удалился, и вновь настала тишина. Потом он подобрался к окну Грегуара, который был рад его принять и поместил его обратно в ту комнату, которую он занимал раньше. В течение двух месяцев он жил там, часто получая от меня весточки в письмах, которые я посылала Грегуару. Что весьма удивительно для той эпохи, не было слышно, чтобы на почте нарушали тайну переписки или чтобы письма не доходили до адресата. Я в Бордо часто получала письма от госпожи де Баланс, находившейся тогда в заключении в Париже; в них она мне пересказывала все сплетни той тюрьмы, где ее держали.

Тем временем в Бордо Террор достиг своего апогея. Госпожа де Фонтене начинала уже беспокоиться за себя и опасаться, как бы Тальена не отозвали из-за доносов Изабо. Я разделяла ее тревогу — если бы ее опасения оправдались, мы бы обе погибли. Незадолго до того в один момент были уничтожены все драгоценные вещи, которыми обладали городские церкви, и это уничтожение ознаменовалось отвратительной процессией. В самые прекрасные уборы, найденные в ризницах кафедрального собора, Сен-Серен и Сен-Мишель — в этих старинных церквях, ровесницах города, со времен Галлиена сохранялись самые редкие и драгоценные предметы, — обрядили собранных отовсюду публичных девок и негодяев. Эти мерзавцы прошли по набережным и главным улицам. На телегах везли то, что они не смогли надеть на себя. Так они дошли, предшествуемые Богиней Разума, которую представляла не знаю уж какая мерзкая тварь, до площади Комедии и там сожгли все эти великолепные украшения на огромном костре. И каков же был мой ужас, когда в тот же вечер госпожа де Фонтене рассказала мне как ни в чем не бывало: «А вы знаете, что Тальен мне нынче утром говорил, что из вас получилась бы прекрасная богиня Разума?» Я с омерзением ответила ей, что предпочла бы умереть, на что она пожала плечами в сильном удивлении.

Эта женщина была однако же очень добра, и у меня были случаи в этом убедиться. Однажды вечером я нашла ее одну в чрезвычайном смятении и возбуждении. Она ходила по комнате, вздрагивая от малейшего звука. Она мне сказала, что господин Мартель, негоциант из Коньяка, жену и детей которого она очень любила, был отдан под трибунал, выносивший смертные приговоры, и, хотя Тальен ей обещал и головой своей клялся его спасти, она боялась Изабо, который хотел его погубить. Наконец, спустя час, прошедший в почти что судорожном нетерпении, которым в конце концов заразилась от нее и я, мы услышали, как кто-то приближается бегом. Смертная бледность залила ее лицо. Дверь открылась, и задыхающийся человек произнес: «Он оправдан!» Это был Александр, прежде секретарь господина де Нарбонна, а теперь секретарь Тальена. Тут, схватив меня за руку, она потащила меня за собой на лестницу, не взяв ни шляпки, ни шали. Мы выбежали на улицу, и она даже не сказала мне, куда мы направляемся с такой поспешностью; мы шли так быстро, что задыхались. Мы пришли к незнакомому мне дому, и она бросилась туда, как безумная, крича: «Он оправдан!» Я последовала за ней в гостиную, где женщина лежала на канапе, как мертвая, в окружении двух или трех девушек. От этого крика она очнулась и бросилась наземь, припадая к коленям госпожи де Фонтене и целуя ее ноги; девушки цеплялись за ее платье. Никогда столь патетическая сцена не представлялась моему взгляду. Рассказывая о том, что господин Мартель должен предстать перед революционным трибуналом, его шурин за час до того говорил мне, как настоящий негоциант: «Я бы не застраховал его и за 90 процентов!»

Идя вечером к госпоже де Фонтене, я брала под руку своего негра, потому что у него была карточка безопасности, а после определенного часа — кажется, после 7 часов — каждый встречный патруль имел право потребовать у вас предъявить ее. Я сама теперь выходила только в темноте, чтобы избежать опасности, которой подвергали меня английская внешность и осанка. Однажды вечером я прогуливалась с господином Бронья-ром, знаменитым парижским архитектором, который устроил себе вызов в Бордо для строительства театральной залы. Хотя я была с ним хорошо знакома, он никогда не приходил ко мне, как, впрочем, и мой итальянский учитель, до наступления темноты. И вот в тот вечер, когда мы с господином Броньяром проходили по Паве-де-Шартрон, весьма далеко от моего жилища, он вдруг воскликнул, шаря у себя в карманах: «Ах! Я забыл свою карточку безопасности!» Меня охватил страх, что мы встретимся с патрулем, и я отпустила его руку, чтобы возвращаться к себе. «Вас же примут, — сказал он со смехом, — за…» Но ничто не могло меня успокоить, и ему пришлось удовольствоваться тем, чтобы следовать за мной в отдалении, посмеиваясь над моими страхами. Об этих мелких подробностях я рассказываю, чтобы показать, как удалось всех обработать и приучить к соблюдению установлений Террора.

К счастью, в нашем неприметном доме табльдота не держали, иначе мы бы рисковали попасть в облаву — такого рода операции тогда практиковались, как я уже говорила. Такая неприятность случилась с господином де Шамбо, когда он навещал одного из своих друзей. Когда он пришел в отель, где этот друг жил, там за столом собралось двадцать семь человек. Среди них находился один, которого хотели арестовать. Поскольку его не знали в лицо, полицейские агенты вошли, затворили двери, вызвали фиакры, погрузили в них по шестеро в каждый всех, кто находился в доме, и отвезли в форт А^{125}. Господин де Шамбо оставался там двадцать восемь дней под стражей, в постоянной тревоге. Двоих из его соседей по камере, с которыми он не был знаком, увели однажды утром на допрос, и больше они не вернулись, из чего он заключил, что они взошли на эшафот. Сам он ждал смерти каждый день. К счастью, никто его не опознал. По прошествии двадцати восьми дней к нему в камеру вошли и сказали: «Можете выходить, если хотите». Можно догадаться, захотел ли он.

Феррари был, как положено итальянцу, чрезвычайным трусом, хотя у него и были хорошо спрятанные и зашитые за подкладку сюртука бумаги, аккредитующие его как тайного агента регента, будущего Людовика XVIII. Он был настолько ловок, что сумел втереться даже к народным представителям. Там он часто говорил о том, что ему необходимо вернуться в Италию вместе со своей дочерью. Действительно, среди прочих способов выбраться из Франции, которые мы с ним придумывали, мы составили план взять паспорт для отъезда в Тулузу ему и мне, с моим мужем в качестве слуги. Я должна была выдавать себя за его дочь, овдовевшую и везущую своих детей в семью мужа, в Италию. В главных городах по пути, таких как Тулуза и Марсель, мы бы давали концерты. Я пела достаточно хорошо, чтобы суметь сойти за певицу, не вызывая возражений. Каждый день мы репетировали разные отрывки, которые предполагали исполнять; из их числа мне особенно запомнился один дуэт Паизиелло, Nei garni tuoi felici[4], который, по нашему мнению, должен был иметь большой успех.

Нашим аккомпаниатором на этих репетициях был один талантливый молодой человек, господин де Морен. Он прежде играл заметную роль в той ассоциации молодых людей Бордо, которая столь посредственно себя показала, и был из-за этого сильно скомпрометирован. Он никогда не ночевал две ночи подряд в одном месте. Выходил он только после наступления темноты, старательно избегая патрулей, потому что карточки безопасности у него не было. Я подозреваю, хотя я его об этом и не спрашивала, что иногда он ночевал у нас в доме. Когда днем он находил приют в каком-нибудь доме, где провизии не хватало, он вечером приходил ко мне, умирая от голода. Я ему отдавала остатки моего обеда и моего белого хлеба из Сентонжа, а часто еще и яйца, которые у меня всегда были, поскольку мне их доставляли крестьяне из Буя. С трюфелями, которые мой повар брал из запасов с кухни народных представителей, из этих яиц получались отличные омлеты. В нашем убежище это было постоянным предметом шуток и смеха.

Действительно, надо было быть молодыми и французами по крови, чтобы сохранять веселость, когда к горлу приставлен нож, как было у нас у всех, и в такое время, когда при прощании никто не смел сказать «До завтра!» иначе как с оговорками.