Тем не менее мое положение в Бордо становилось день ото дня все опаснее, и я сегодня не могу понять, как я тогда избежала гибели. Мне советовали попытаться добиться снятия секвестра с Буя, но любое объявление моего существования казалось мне слишком опасным, и я пребывала в самой прискорбной нерешительности, когда Провидение послало мне особую протекцию.
В Бордо приехала госпожа де Фонтене, называвшаяся тогда гражданкой Терезией Кабаррюс{124}. За четыре года до того я однажды встречалась с ней в Париже. Жена Шарля де Ламета, с которой они вместе воспитывались в монастыре, показала мне ее как-то вечером на выходе из театра. Мне она тогда показалась четырнадцати- или пятнадцатилетней и в памяти у меня осталась как девочка. Говорили, что она развелась, чтобы сохранить свое состояние, но это было скорее для того, чтобы воспользоваться и даже злоупотреблять своей свободой. На водах в Пиренеях она познакомилась с Тальеном, тот оказал ей не знаю уж какую услугу, и она вознаградила его безграничной преданностью, которую даже не пыталась скрывать. Приехав к нему в Бордо, она поселилась в Английском доме.
Через день после того, как она там поселилась, я написала ей следующую записку: «Женщина, встречавшаяся в Париже с госпожой де Фон-тене и знающая, что она столь же добра, сколь и прекрасна, просит ее о краткой беседе». Она устно ответила, что эта дама может прийти, когда захочет. Полчаса спустя я была у ее двери. Когда я вошла, она подошла ко мне и, посмотрев мне в лицо, воскликнула: «Боже мой! Госпожа де Гуверне!» Потом, порывисто обняв меня, она предложила себя к моим услугам — таково было ее выражение. Я рассказала ей о своем положении. Она сочла его еще более опасным, чем я думала, и заявила, что мне надо бежать, что она не видит другого средства спасти меня. Я ответила ей, что не смогу решиться уехать без мужа, а кроме того, опасаюсь пожертвовать безвозвратно состоянием моих детей, если оно будет оставлено на произвол судьбы. Она мне сказала: «Повидайтесь с Тальеном. Он вам скажет, что надо делать. Вы будете в безопасности, как только он узнает, что вы здесь для меня представляете первейший интерес». Я решила просить его о снятии секвестра с Буя от имени моих детей и о разрешении мне уехать туда с ними. После этого я ушла от нее, уверенная в том сочувствии, которое она ко мне проявила, и спрашивая себя, почему она его испытывает.
Госпоже де Фонтене тогда не исполнилось еще двадцати лет. Ни одно человеческое существо не выходило из рук Создателя столь прекрасным. Это была совершеннейшая женщина. Все ее черты носили отпечаток превосходной художественной правильности. Ее волосы цвета черного дерева казались созданными из тончайшего шелка, и никакой изъян не портил ее прекрасного лица, отличавшегося несравненной ровной белизной. Очаровательная улыбка открывала восхитительные зубы. Высокий рост напоминал о Диане-охотнице. Малейшее ее движение отличалось несравненной грацией. Что до ее голоса, гармонического, с легким иностранным акцентом, то его очарование не в силах выразить никакие слова. Делалось больно при мысли, что столько молодости, красоты, грации и ума досталось в обладание человеку, который каждое утро подписывал смертные приговоры ни в чем не повинным людям.
На следующее утро я получила от госпожи де Фонтене такое короткое послание: «Нынче вечером, в 10 часов». Я провела весь день в неописуемом возбуждении. Улучшила ли я свое положение? Или я себя погубила? Должна ли я готовиться к смерти? Следует ли мне немедленно бежать? Все эти вопросы теснились у меня в голове, вызывая ужасное смятение. А бедные мои дети? Что станет с ними без меня и без их отца? Наконец Господь сжалился надо мной. Я набралась смелости и в 9 часов взяла под руку господина де Шамбо, встревоженного еще более меня, хотя он и не смел мне это показать. Он довел меня до двери госпожи де Фонтене и обещал прогуливаться по бульвару, пока я оттуда не выйду.
Я поднялась в дом. Тальен еще не приходил. Ожидание было мучительным. Госпожа де Фонтене не могла со мной разговаривать. У нее было несколько человек, мне не знакомых. Наконец послышался шум экипажа, и ошибиться было невозможно, поскольку только этот экипаж разъезжал в такое время в этом большом городе.
Госпожа де Фонтене вышла, спустя некоторое время вернулась и, взяв меня за руку, произнесла: «Он вас ждет». Если бы она мне объявила, что там меня ждет палач, я бы чувствовала то же самое. Она открыла дверь в небольшой коридор, в конце которого я увидела освещенную комнату. Ноги мои пристыли к паркету, и это не фигуральное выражение. Невольно я остановилась. Госпожа де Фонтене подтолкнула меня в спину и сказала: «Давайте же! Не будьте ребенком!» Потом она повернулась и ушла, закрыв за собой дверь. Мне пришлось идти вперед. Я не смела поднять глаз. Все же я дошла до угла камина, на котором стояли две зажженные свечи. Без опоры на мраморный камин я бы упала. Тальен стоял, опираясь на другой угол. Тут он сказал мне довольно мягким голосом: «Чего вы от меня хотите?» Я пробормотала свою просьбу насчет отъезда в наше поместье в Буй и насчет снятия секвестра, наложенного по ошибке на имущество моего свекра, у которого я жила. Он мне резко ответил, что это его не касается. Потом, оборвав свою речь, произнес: «Но вы, значит, невестка того, у которого была очная ставка с женщиной Капет?.. А отец у вас есть?.. Как его зовут?.. А! Диллон, генерал?.. Всем этим врагам Республики одна дорога», — добавил он, делая при этом знак рукой, словно отрезая голову. Негодование овладело мной и возвратило мне всю мою смелость. Я отважно подняла глаза на это чудовище. Перед собой я увидела человека двадцати пяти — двадцати шести лет, с красивым лицом, которому он старался придать суровое выражение. Густые светлые кудри выбивались со всех сторон из-под большой шляпы военного образца, крытой вощеной тканью и увенчанной трехцветным султаном. Одет он был в длинный узкий редингот из грубого синего сукна, поверх которого висела на перевязи сабля, а крест-накрест с ней был надет длинный шелковый трехцветный шарф.
«Я пришла сюда, гражданин, — сказала я ему, — не для того, чтобы выслушать смертный приговор моим родным, и, поскольку вы не удовлетворите мою просьбу, мне не следует более докучать вам». При этом я поприветствовала его легким кивком. Он улыбнулся, словно говоря: «Вы очень отважны, что так со мной говорите». Потом я вышла в ту же дверь, через которую он вошел, не возвращаясь обратно в гостиную.
Вернувшись к себе, я считала свое положение скорее ухудшившимся, чем улучшившимся. Гибель моя казалась мне неотвратимой, раз Тальен меня не защитит. Госпожа де Фонтене, однако же, констатировала, что я произвела хорошее впечатление на Тальена, и не отчаивалась так легко. Она затеяла с ним ссору, виня его в том, что он недостаточно хорошо со мной обошелся, и сказала ему, что я решила больше к ней не ходить, опасаясь встретить его там. Тогда он обещал, что я не буду арестована, но в то же время сказал госпоже де Фонтене, что, по его сведениям, его коллега Изабо доносит на него в Комитет общественного спасения в Париж как на умеренного и защитника аристократов.