Город Бордо, волнуемый жирондистами, не голосовавшими за смерть короля, был в состоянии полувосстания против Конвента{118}. Многие роялисты в этом участвовали, в надежде побудить южные департаменты, а особенно Жиронду, примкнуть к движению, которое недавно объявилось в западных областях. Но Бордо было далеко до энергичного мужества Вандеи. Тем не менее организовался вооруженный отряд из 800 или 1000 молодых людей из лучших семейств города. Они упражнялись на откосах крепости Шато-Тромпетт, шумели по вечерам в театре, но никто не кричал: «Да здравствует король!» Подстрекатели этой партии преследовали одну цель: сделаться независимыми от Парижа и Конвента и установить, по образцу Соединенных Штатов, федеративное правление на всем юге Франции. Господин де Ла Тур дю Пен съездил в Бордо, повидал всех руководителей этой планируемой федерации и вернулся в таком отвращении от этих разговоров, что отказался присоединиться к предприятиям, в которых должны были участвовать даже цареубийцы{119} вроде Фонфреда и Дюко.
В конце лета, когда беременность моя была уже на большом сроке, нас начали беспокоить из муниципалитета Сент-Андре-де-Кюбзака. Когда перед Революцией снесли старый замок, чтобы обустроиться в новом{120}, нотариусу по имени Сюрже было поручено привести в порядок бумаги моего свекра. И вот этот мошенник-нотариус пустил слух, что баронство Кюбзаге было условным пожалованием со времен Эдуарда III и что у нас в бумагах имеется соответствующий акт. Он говорил правду, но это пожалование не было пожалованием из королевских земель. На самом деле баронство было обменено на город Сент-Базей на Гаронне, поскольку англичан беспокоило военное значение этого города на недавно завоеванных землях. Сир д’Альбре, которому принадлежал Сент-Базей, совершил превосходную сделку, уступив его в обмен на баронство Кюбзаге, первейшее во всей Гиени, с прекрасными сеньориальными правами в девятнадцати сопредельных приходах.
Сюрже составил по этому поводу мемуар и, надо думать, отослал его в Париж, потому что спустя два месяца, когда в Бордо прибыли народные представители или комиссары Конвента, они первым делом наложили секвестр на Буй.
Возможность обыска в замке или размещения там гарнизона во время моих родов страшила моего мужа. Кроме того, он желал, чтобы у меня был хороший акушер и сиделка из Бордо. Мой свекор был только что арестован. Замок Тессон возле Сента опечатали, а прекрасный дом, которым мы владели в самом Сенте, захватили власти департамента Нижняя Шаран-та, чтобы устроить там свои бюро.
В этих условиях нам показалось благоразумным принять предложение нашего достойнейшего друга господина де Брукана поселиться в принадлежащем ему небольшом домике в четверти лье от Бордо. Этот дом, называвшийся Каноль, с точки зрения безопасности обладал большими преимуществами. Он стоял на отшибе, посреди виноградника, а вокруг с трех сторон были проселочные дороги, ведущие в разные стороны, а с четвертой — довольно большой песчаный пустырь. Поблизости не было никаких деревень, и вся эта местность, называемая О-Брион, представляла собой более или менее обширные виноградники разных владельцев, почти везде примыкающие один к другому. Таким образом, кажется, 1 сентября 1793 года мы уехали в Каноль, и господин де Брукан, которому нужно было самому находиться в Бордо, чтобы контролировать поставки продовольствия, приходил каждый день обедать с нами.
Однажды он собрал в Каноле нескольких городских и департаментских депутатов. И те и другие только и говорили, что о своих планируемых подвигах в борьбе против революционной армии, которая продвигалась вперед, отмечая свой путь отрубленными головами. Заблудившись в абстракциях, они не хотели быть ни роялистами, как вандейцы, ни революционерами, как Конвент. Забывая о том, что уже стояло у дверей, несчастные полагали, что Тальен и Изабо дадут им время разобраться в своих мыслях, в то время как те ехали с единственной целью снести им головы, что и было сделано три дня спустя.
Эта армия палачей, везущая с собой гильотины, была уже в Ла Реоли, где устроила несколько казней. Я расскажу для примера лишь об одной, заслуживающей упоминания из-за своей жестокости. Господин де Лавес-сьер, дядя госпожи де Салюс, был безобидный человек, удалившийся в деревню после уничтожения парламента Бордо, членом которого он был. У него и его жены, первейшей красавицы в Бордо, было двое сыновей, еще детей. Всех арестовали. Мужа приговорили к смерти, и, пока его казнили, его жену выставили к позорному столбу напротив гильотины, и детей ее привязали рядом с ней. Палач, более человечный, чем судьи, встал перед ней, чтобы она не видела, как падает смертоносный нож. Вот каковы были люди, под власть которых нам предстояло вскоре попасть!
Если бы я не была на девятом месяце беременности, мы бы тогда, возможно, поехали в Испанию. Но даже если считать, что нам удалось бы уехать, надо было бы еще проехать через всю французскую армию. И потом, можно ли было предполагать, что город с 80000 жителей без сопротивления покорится 700 негодяям, подкрепленным всего лишь двумя пушками, в то время как перед городскими воротами стояла батарея из многих пушек, а за ней отборный отряд, составленный из самых уважаемых людей города. Войском негодяев командовал генерал Брюн, один из устроителей резни в Авиньоне, который спустя годы погиб там же, став жертвой справедливого возмездия.
Укрываясь в Каноле, я с нетерпением ожидала родов, поскольку мой муж решил не покидать меня, пока я не разрожусь, и опасность его пребывания рядом со мной возрастала день ото дня. Утром 13 сентября в Бордо вступила революционная армия. Менее чем через час все руководители федералистов были арестованы и заключены в тюрьму. Тут же начал заседать революционный трибунал; он заседал шесть месяцев, и не было ни дня, чтобы не погиб кто-нибудь невиновный.
Гильотина была поставлена на постоянное место на площади Дофин{121}.
Сопровождавший ее небольшой отряд одержимых вступил в Бордо, не встретив ни от кого сопротивления, а ведь пушечные выстрелы по плотной колонне, которая входила в город по улице Фобур-Сен-Жюльен, без сомнения, заставили бы их отступить. Но жители, которые накануне клялись, как истинные гасконцы, сопротивляться, не вышли на пустынные улицы. Самые отважные закрыли свои лавки, молодые люди попрятались или сбежали, и вечером в городе царил ужас. Он был таков, что после вывешенного приказа всем имеющим оружие любого рода под страхом смерти принести его на следующий день до полудня на луг перед Шато-Тромпетт по улицам поехали телеги, на которые каждый торопливо бросал все свое оружие; среди сданного можно было заметить и такое, которое, может быть, уже два поколения как не использовалось. Все это оружие было свалено в указанном месте, но никому не пришло в голову, что было бы мужественнее воспользоваться им для своей защиты.