Назавтра мы прибыли в Сешерон, где нашли господина де Лалли и господина Мунье. Я получила там письма от своего мужа, который, как мне показалось, тревожился из-за возмущения нескольких гарнизонов в Лотарингии, в особенности гарнизона Нанси, к которому принадлежали полки Королевский пехотный и Шатовьё-Сюисс{101}. У меня это тогда не вызвало беспокойства. Господин Мунье уговорил тетушку съездить в Шамони; мы выехали на следующий день и вернулись в Женеву лишь через пять или шесть дней.
По возвращении в Сешерон я нашла письмо от мужа, пересланное мне из Лозанны, где, как он полагал, я должна была находиться с тетушкой. Он объявлял мне о своем отъезде в Нанси с приказаниями от короля к господину де Буйе. Тому предписывалось собрать несколько французских и швейцарских полков и идти маршем на Нанси, где полки Королевский пехотный и Шатовьё-Сюисс затворились в городе, разграбив перед тем полковые кассы и арестовав коменданта города господина де Мальсе-ня. Один кавалерийский полк, входивший в состав гарнизона, присоединился к восставшим. Было решено действовать с примерной строгостью. У меня эти новости вызвали живейшую тревогу, и я выразила желание ехать в Лозанну, куда мне адресовали письма. Тетушка, разделявшая мое беспокойство, легко согласилась ехать туда, и мы отправились на наемных лошадях, поскольку почтового сообщения между Женевой и Лозанной тогда еще не было.
В Роле, где мы остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям, нам сказали в гостинице, что там находится господин Плантамур из Женевы, едущий в Нанси. Тетушка попросила о приватном разговоре с ним. Через некоторое время она вошла в комнату, где находились мы с Полиной; вид у нее был очень расстроенный, что еще усилило мою тревогу. Она рассказала мне, что в Нанси был бой, но подробности неизвестны. Господин Плантамур ехал в Нанси, чтобы отвезти туда ту сумму денег, которую восставший полк Шатовьё разграбил из полковой кассы, а старый генерал, чье имя носил полк, пожелал возместить из своих собственных средств. Но тетушка не стала передавать мне ходивший слух, что при Нанси был убит сын военного министра. Это показалось ей неправдоподобным. Она думала, что, если бы такое несчастье действительно случилось, мне бы об этом сообщили с курьером. Тем не менее она пребывала в сильном возбуждении; мы выехали в Лозанну, но она так и не поделилась со мной своими терзаниями. Позднее она мне призналась, что никогда в жизни так не страдала, как на пути из Роля в Лозанну.
По приезде в Лозанну господин де Лалли, добравшийся туда раньше нас, передал мне несколько писем, написанных моим мужем уже после возвращения его в Париж. Он рассказывал мне обо всем, что произошло в Нанси. Подробности этих событий — уже история. Я перескажу, однако, те из них, которые имеют отношение к господину де Ла Тур дю Пену. Он выехал из Парижа, получив от короля приказ действовать в отношении восставшего гарнизона с величайшей суровостью, если после неоднократных призывов к сдаче тот будет упорствовать в своем возмущении.
Маркиз де Буйе, снискавший себе изрядную военную репутацию во время войны в Америке, был командующим в Лотарингии и Эльзасе. Ему было предписано собрать те пехотные и кавалерийские полки, в которых он мог быть уверен, и идти к Нанси. Господин де Ла Тур дю Пен, которого он отправил парламентером в город, пришел к коменданту города господину де Мальсеню, которого бунтовщики удерживали под арестом, как и других офицеров, оставшихся верными своему долгу. Исчерпав все средства к примирению, он вышел из города, чтобы сообщить генералу неприятную новость, что три полка упорствуют в сопротивлении. Бунтовщики не посмели его задержать, то ли потому, что держать его у себя было бы для них неудобно, то ли из осторожности, надеясь позже, если им не удастся победить, прибегнуть к его вмешательству для сдачи. Господин де Ла Тур дю Пен присоединился к господину де Буйе в Туле, где войска готовились идти на Нанси. То, что господин де Мальсень оставался в городе под арестом, вызывало большую тревогу. Я не помню уже, как он сумел заполучить своего оседланного коня так, что охрана его ничего не заметила. Факт тот, что он спокойно явился к воротам, как человек, мирно отправляющийся на прогулку, и часовой его пропустил. Выбравшись за ворота, он поехал по известной ему проселочной дороге и выехал на большую дорогу из Нанси в Люневилль, где стоял гарнизоном кирасирский полк, в котором он прежде служил. От Нанси до Люне-вилля пять лье по почтовой дороге. Первые три лье он проскакал манежным галопом, но потом, увидев, что его преследуют, пришпорил коня. На подъезде к Люневиллю он побоялся, что его остановят при проезде через мост. Увидав в этот момент по другую сторону реки кирасир, выехавших на маневры, он направил своего коня в воду и переправился вплавь. Те, кто его преследовал, побоялись сделать то же самое и в сильном замешательстве вернулись в Нанси.
Господин де Буйе, избавившись от опасений поставить под угрозу жизнь господина де Мальсеня, на следующий день выступил маршем на Нанси. В авангарде шел швейцарский полк Сали-Самад. Подойдя к воротам, представлявшим собой простую арку с решеткой, головной отряд увидел роту Королевского полка, которая охраняла пушку, выставленную посреди ворот. Перед ними находился молодой офицер, кричавший своим: «Не стреляйте» и подававший знаки, что желает вступить в переговоры. Господин де Ла Тур дю Пен вышел вперед. Но в то же мгновение восставшие солдаты стали стрелять, и канониры запалили фитиль своей пушки, заряженной картечью. Выстрел, попавший в колонну швейцарского полка вдоль, убил много народу, главным образом офицеров, которые почти все находились в первых рядах. Под господином де Ла Тур дю Пеном была убита лошадь, и он упал, ужасно ударившись. Его сперва сочли мертвым, но потом его камердинер, который находился там, не будучи военным, нашел его в поле, куда лошадь унесла его, прежде чем свалиться. В это время войсковая колонна штурмом брала ворота и вступала в город. Молодой офицер господин Дезиль, пытавшийся помешать бунтовщикам стрелять, попал под выстрелы своей стороны. Он остался на месте, получив семнадцать ран. Умер он, однако, лишь полтора месяца спустя, от последствий одной-единственной из этих ран, из которой не сумели извлечь пулю.
Полк Шатовьё, сдавшись, попросил о том, чтобы им самим было позволено судить себя, как это предусматривалось уставом швейцарских полков. Военный совет, состоявший из офицеров трех швейцарских полков, проходил на открытом воздухе на следующий день после боя, и двадцать семь самых ярых бунтовщиков были приговорены и казнены на месте. Два французских полка были расформированы, и солдаты разосланы по другим полкам. Нескольких восставших солдат расстреляли, многих отправили на галеры, но все это не остановило повстанческого движения в войсках. Армия была потеряна для королевской власти в тот день, когда мысль об эмиграции пришла в головы офицерам и они сочли возможным, не подвергнув себя бесчестию, бросить свои знамена, вместо того чтобы противостоять грозе. Унтер-офицеры с готовностью заняли их места, и так составилось ядро армии, которая потом завоевала Европу.
Мой муж, как только гарнизон Нанси сложил оружие, отправился в Париж с сообщением об этом. Его отец повел его к королю прямо с дороги, всего заляпанного грязью, и в этот раз было сделано отступление от правил этикета, запрещавших показываться при дворе в мундире.
Во время этих событий я была в Лозанне, где две недели провела в развлечениях. Там находилось много англичан, устраивавших у себя танцы. Я была на одном балу у девиц О’Гриди, с которыми потом через несколько лет снова встретилась в Голландии. Именно в то время я познакомилась с госпожой де Монтолье, сочинительницей безвкусных романов, бывших тогда в большой моде. Моя внешность ей очень понравилась, и она наделила ею многих своих героинь, теперь уже позабытых. Я познакомилась также со знаменитым господином Гиббоном, при виде гротескного лица которого я с трудом могла удержаться от смеха, а еще с господином Тиссо, столь же любезным, сколь и ученым, и с господином Палье, который впоследствии столь несчастным образом погиб в Авиньоне, убитый разбойниками вместе со многими из своих родных. В Лозанне было много эмигрантов. Поскольку общество их мне не нравилось из-за их склонности к преувеличениям, я поспешила присоединиться к госпоже де Монтессон, как только она устроилась на жительство неподалеку от Женевы, в Ле Паки, и поселилась вместе с госпожой де Баланс в небольшом домике, стоявшем отдельно от дома госпожи де Монтессон. Как раз в этом домике делали прививку маленькой Фелиси, которой было тогда около четырех лет, чтобы отделить ее от ее сестры Розамонды, будущей госпожи Жерар.
Гостиница в Сешероне была тогда в большой моде. Многие знакомые мне эмигранты поселились там на лето: герцог де Гин со своей дочерью герцогиней де Кастри, старый граф де Понс с женой, не понимавшие ни слова из того, что делалось во Франции, и многие другие, которых я уже не помню. Несколько молодых людей, сопровождавших графа д’Артуа в Турин и успевших уже соскучиться в Пьемонте, приехали в Швейцарию. Среди них были Аршамбо де Перигор, внезапно переместившийся от алтаря Федерации в эмиграцию, принц де Леон, ставший впоследствии герцогом де Роганом, господа де Куртиврон. Они принесли в швейцарские нравы, в ту эпоху куда более простые, чем теперь, высокомерие и наглость парижского высшего общества; они надо всем насмехались и постоянно казались удивлены, что существует в мире еще что-то, кроме них и их манер; они говорили «эти люди» о жителях страны, предоставившей им надежное и достойное убежище; они были уверены, что все просто счастливы принимать их у себя, и с жалостью смотрели на тех, кто не торопился им подражать.
Надеюсь, что я сама не была такой смешной, хотя не могу утверждать, что не впадала иногда в такие же заблуждения, присущие в целом людям, которых я знала и среди которых проходила моя жизнь.
К счастью, я всего три или четыре недели пробыла в Женеве или, точнее, в Ле Паки. Мой муж приехал за мной и увез меня обратно в Париж.
Поскольку он торопился, желая проехать через Эльзас и встретиться там с господином де Буйе, мы выехали из Женевы рано утром, чтобы на пути через Швейцарию у нас было несколько светлых часов для осмотра Берна, Золотурна и Базеля.
Господин де Буйе выехал нам навстречу между Хюнингом и Нёф-Бризахом, и я терпеливо ожидала, прогуливаясь по дороге, пока мой муж с ним разговаривал. Посвятив утро осмотру Страсбурга, мы приехали ночевать в Саверн, а оттуда поехали в Нанси. Проезжая через этот город при свете луны, мы ехали мимо дома, где умирал несчастный господин Дезиль. У дверей был поставлен часовой, чтобы никто не разговаривал под его окном. Он умер несколько дней спустя. Мы проделали путь от Нанси до Парижа без остановок, и я нашла свое милое дитя в добром здравии и очень похорошевшим. У него была прекрасная кормилица, и моя служанка Маргарита бесподобно заботилась о ней и о ребенке; это качество всегда неизменно отличало ее.