Таким образом, 13 июля я отослала верховых лошадей с английским конюхом, почти не говорившим по-французски, и приказала ему проехать через Париж, чтобы захватить вещи, в которых он нуждался. Я упоминаю об этой мелочи в подтверждение того, что мы не имели ни малейшего представления о событиях, которые должны были случиться в Париже на следующий день. Говорили только о беспорядках у дверей нескольких булочников, которых народ обвинил в фальсификации муки. Присутствие небольшой армии, собранной на поле Гренель и на Марсовом поле, успокаивало двор, и, хотя там каждый день происходило дезертирство, это никого не тревожило.
Мое личное положение позволяло мне узнавать обо всём; господин де Лалли, влиятельный член Учредительного собрания, проживал в домике в Зверинце вместе со мной и тетушкой; я каждый день ездила ужинать в Версаль к госпоже де Пуа, муж которой, капитан гвардии и член Учредительного собрания, видел короля каждый вечер при отходе ко сну или при отдаче приказаний; если подумать обо всем этом, то остается только удивляться тому, что я сейчас расскажу.
Наша уверенность в своей безопасности была так глубока, что 14 июля в полдень, да и в более поздние часы ни я, ни тетушка даже не подозревали о малейших непорядках в Париже, и я села в экипаж с горничной и одним слугой, собираясь ехать в Берни по большой дороге на Со через лес Веррьер. Это правда, что по этой дороге — она ведет из Версаля в Шуази-ле-Руа — не встречается ни одной деревни и она весьма пустынна. Мне еще помнится, что в Версале я пообедала рано, чтобы доехать до Берни и иметь достаточно времени устроиться в отведенных мне комнатах до ужина, который в деревне подавали в 9 часов. Такие рассуждения еще более показывают, в каком крайнем неведении мы пребывали.
Добравшись до Берни и въехав на первый двор, я была удивлена, не увидев никакого движения; конюшни были пусты, двери закрыты, и во дворе замка тоже было пусто. Привратница, которая хорошо меня знала, заслышав подъезжающий экипаж, вышла на крыльцо и воскликнула с обеспокоенным и растерянным видом: «Ах, Боже мой, мадам! Госпожи здесь нет. Никто не выехал из Парижа. Стреляла пушка Бастилии. Там было смертоубийство. Покинуть город невозможно. Ворота перекрыты баррикадами, их охраняют французские гвардейцы, которые взбунтовались вместе с народом». Можно себе представить мое удивление, которое было еще сильнее беспокойства. Но поскольку, несмотря на мой девятнадцатилетний возраст, непредвиденные обстоятельства нимало меня не обескураживали, я приказала экипажу разворачиваться и ехать на почтовую станцию в Берни; я знала тамошнего почтмейстера как достойного человека, преданного госпоже де Монтессон и ее друзьям. Я сказала ему, что хочу немедленно вернуться в Версаль. Он мне подтвердил рассказ привратницы, состоявший из одних предположений, поскольку из Парижа никто не выезжал. Видны были только городские флаги, вывешенные на заставах, да часовые внутри, которые кричали: «Да здравствует нация!» и имели на шляпах трехцветные кокарды.
Мой наемный кучер заявил, что ни за что на свете не вернется в Версаль. Я тогда велела запрячь четырех почтовых лошадей и взять двоих почтовых форейторов, за которых почтмейстер мне отвечал, что они парни решительные. Мы галопом поскакали в Версаль и приехали туда к 11 часам. У тетушки была мигрень, она лежала в постели. К госпоже де Пуа она еще не ездила. Господин де Лалли еще не вернулся. Она ничего не знала. Увидев у своей постели меня, она подумала, что ей снится кошмар или что я сошла с ума. Я-то должна признаться, что меня более всего беспокоила судьба моего английского конюха и трех лошадей. Я до смерти боялась, как бы они не оказались принесены в жертву на алтарь нации.
На следующее утро мы в ранний час уже были в Версале. Тетушка пошла узнавать новости. Я отправилась с той же целью к своему свекру и там узнала обо всем, что произошло: о взятии Бастилии, о бунте полка французской гвардии, о смерти господина де Лоне, господина де Флес-селя и многих других, менее известных лиц, о несвоевременной и бесполезной атаке эскадрона полка Руаяль-Альман под командованием принца де Ламбеска на площади Людовика XV{86}. Наутро депутация народа принудила господина де Лафайета встать во главе организовавшейся «национальной гвардии». Потом, через несколько дней, пришла весть, что господин Фулон и господин Бертье также были убиты{87}. Гвардейский полк прогнал всех своих офицеров, которые не пожелали присоединиться к новой организации. Их место заняли унтер-офицеры, и это преступное нарушение субординации, примеру которого последовала потом вся французская армия, имело для Парижа, тем не менее, то преимущество, что в первый момент восстания было уже организованное войско, которое не позволило сброду предаться бесчинствам, которые без его вмешательства непременно произошли бы.
Небольшая армия с поля Гренель была распущена; полки, поредевшие из-за дезертирства, были отправлены по гарнизонам и понесли в провинции привитый им в Париже пагубный дух недисциплинированности, который дальше уже ничто не могло вывести.