Господин де Гуверне, в отсутствие своего отца, которого тогда не было в Париже, постарался незамедлительно сообщить моему дядюшке, что кончина его бабушки никоим образом не повлияла на его желание принадлежать к дядюшкиному семейству и что он просит позволения видеть его наедине. И действительно, как-то вечером он пришел, и мой дядюшка остался очень доволен его манерами. Господин де Гуверне настоял, чтобы ему было позволено самолично отправиться сообщить своему отцу, что, когда он, как намеревался, станет просить руки мадемуазель Диллон, ему ответят согласием и сама она, и ее бабка; получив утвердительный ответ от моего дядюшки, он откланялся. Я вхожу во все эти подробности, чтобы обрисовать нравы высшего общества в то время, столь далекое от того, когда я пишу эти строки. Дядюшка поднялся к моей бабке; я была у нее одна, и он обнял меня со словами: «Добрый вечер, госпожа де Гуверне».
Прошло несколько дней, и еще до истечения недели вечером к дядюшке пришли сообщить, что господин де Гуверне ждет его у него в кабинете. «Но это же невозможно!» — воскликнул он. Однако же это было правдой. Господин де Гуверне съездил в Буй, поговорил со своим отцом, добился, чтобы тот написал письмо с просьбой о браке, получил от него указания по всякому поводу, сел обратно в экипаж и вернулся в Париж. Такая поспешность и усердие показались мне в хорошем вкусе. Было договорено, что он назавтра придет с утра к моей бабке, но меня не увидит, как было тогда в обычае, пока не будет подписан договор, разве что нечаянно, но это было маловероятно, поскольку пешком я никогда не выходила и не бывала ни на каких публичных гуляньях или зрелищах.
Назавтра, в тот памятный день, я встала за занавесью и видела, как господин де Гуверне выходил из очень красивого кабриолета, запряженного прекрасной серой лошадью, очень ретивой. Если вспомнить, что мне тогда не было еще и семнадцати лет, можно понять, что такое появление понравилось мне еще больше, чем если бы он прибыл в хорошей карете и в сопровождении лакея, который бы подал ему руку при выходе. В два прыжка он поднялся по лестнице. Утренний костюм его был подобран с большим тщанием: фрак черного или очень темного серого цвета, как того требовал большой траур; воротничок военного образца и военная же шляпа, какую носили одни только полковники, потому что очень приглядно было показать этот высокий чин при молодом лице. Я не нашла его некрасивым, как мне о том объявляли. Его уверенные манеры и решительный вид понравились мне с первого взгляда. Я стояла так, чтобы видеть его, когда он вошел к моей бабке. Она протянула ему руку, которую он весьма почтительно поцеловал. Я не могла слышать слова, которыми они обменялись, и старалась вообразить их себе. Он оставался у моей бабки четверть часа; было договорено подписать договор сразу же, как он будет составлен нотариусами, чтобы позволить господину де Гуверне каждый день бывать у моего дядюшки.
Дело это было закончено лишь через восемь дней. Но еще до того госпожа д’Энен нанесла визит моей бабке. Она спросила меня; я этого ожидала. Я испытывала такой страх перед этой красивой дамой, такой элегантной и импозантной, которая станет рассматривать меня с ног до головы, что при входе в комнату едва держалась на ногах и буквально не видела, куда шла. Она поднялась, взяла меня за руку и обняла. Затем, со свойственной дамам ее времени вольностью, она отошла на расстояние вытянутой руки и воскликнула: «Ах! Прекрасная фигура! Она очаровательна. Моему племяннику очень повезло!» Я испытывала ужасные мучения. Она снова уселась и задала мне множество вопросов, в ответ на которые, я уверена, я наговорила одних глупостей. Уходя, она меня опять обняла и сказала мне два или три комплимента насчет того, каким удовольствием будет для нее ввести меня в свет.
Этот визит состоялся, я полагаю, накануне того дня, когда были подписаны условия брачного договора. Тогда было не в обычае, чтобы девица присутствовала при чтении этого предварительного акта, который подписывали одни только родственники и нотариусы. Но когда нотариусы вышли, меня пригласили. Моя бабка подошла к двери, взяла меня за руку, и я ни жива ни мертва прошла через гостиную. Я чувствовала на себе все взгляды, и особенно взгляд господина де Гуверне, на которого я старалась не смотреть. Меня поместили рядом с госпожой д’Энен и моей теткой леди Джернингем, которая сочувствовала моему смущению.
Туалет мой был очень прост; я убедила бабку оставить его на мой выбор. Тогда носили платья со шнуровкой сзади, подчеркивавшие талию; их называли ножны или футляр. На мне было такое платье из белой газовой материи, безо всяких украшений, и темно-синий пояс с сужающимися концами из красивой ленты блестящего шелка, привезенной из Англии. Все нашли, что я хоть сейчас на картину. Рассматривали мои волосы, которые были у меня очень красивы. Такое разглядывание было мне невыносимо в присутствии «высокого и могущественного сеньора будущего супруга»-, как его двадцать раз подряд поименовали при зачтении брачного договора.
С этого момента господин де Гуверне каждый день приходил к нам обедать, или на послеобеденное время, или к ужину, когда в Париже, когда в Версале, поскольку мой дядюшка с началом заседаний ассамблеи нотаблей переехал туда.
Моя бабка и я остались в Париже. Во все дни, кроме воскресенья, мы в половине второго отправлялись в Версаль. Туда мы приезжали к обеду в три часа. Мой дядюшка почти никогда не покидал комитета, в котором он состоял; председательствовал там, как мне кажется, Месье, брат короля, будущий Людовик XVIII. Дядюшка появлялся, только когда садились за стол, и приводил с собой нескольких гостей. Господин де Гуверне приезжал из Парижа и обедал каждый день с нами. Он был в парадном сюртуке и при шпаге, поскольку тогда еще не было принято надевать к обеду фрак и круглую шляпу, особенно в Версале. Никогда приличный человек не пожелал бы показаться там иначе как при шпаге и в парадном сюртуке, разве что только собираясь садиться верхом или отправиться в Париж в кабриолете. И в этом случае старались спуститься во двор по боковым лесенкам, не проходя ни через апартаменты, ни через галереи, ни через кордегардию. Тогда еще не утратили уважения к приличиям. Считалось бы самым дурным вкусом манкировать я уж не говорю этикетом, но даже малейшим нюансом вежливого обращения, которое строго соблюдалось в обществе.
Во время этой ассамблеи нотаблей, которая наводила на меня смертельную скуку, политика была единственным предметом всех разговоров. Каждый, кто входил в гостиную, имел предложить верное средство, как покрыть дефицит финансов и исправить злоупотребления, допущенные в государстве. Мой дядюшка желал, чтобы вся Франция была под управлением Штатов, подобно Лангедоку. Господин де Гуверне часто вмешивался в эти споры с живостью и остроумием, и мне нравилось слушать, как он говорит.
Он представил моему дядюшке своего зятя маркиза де Ламета и двоих из его братьев: Шарля, которого тогда называли Мало — маршал де Дюрас, его крестный, тоже носил это бретонское имя, потому что его восприемниками от купели были Штаты Бретани, и дал его своему крестнику, — и Александра, рыцаря Мальтийского ордена и друга господина де Гуверне. Только позже я познакомилась с четвертым братом, Теодором, который пережил их всех.
Маркиз де Ламет был красивый мужчина тридцати лет, рослый и хорошо сложенный, в обращении серьезный и даже суровый. Он жил почти все время в деревне, в своем красивом замке Энанкур возле Амьена, который он недавно обустроил, или у себя в полку Короны. Это был хороший военный, из тех, кого тогда называли «делателями», — то есть из тех, кто с большим тщанием занимался поддержанием дисциплины, следил за скрупулезным и пунктуальным исполнением приказов, не фамильярничал с подчиненными и имел верное понятие о своих обязанностях. Господин де Гуверне был из их числа. Он занимал тогда только пост заместителя командира полка Руаяль-Комтуа. Лишь когда он женился, ему дали полк Руаяль-Вессо, принесший ему множество неприятностей, как я о том расскажу далее.