Легко понять, что я испытывала живейшее желание вернуться в Париж, где должна была решиться моя судьба. Мы пустились в дорогу даже раньше, чем я думала. Дядюшка обещал мне в этом году на возвратном пути в Париж поехать через Марсель и Тулон. Эта экскурсия задержала бы нас в пути лишь на несколько дней, а мне позволила бы увидеть любопытные вещи, которые мне очень хотелось узнать. Нам надо было бы только остановиться на день, а не на ночь, у старого епископа в Невере, который наводил на меня изрядную скуку, и тогда путешествие продлилось бы не дольше обычного.

И вот, когда я радовалась этим планам, прибыл курьер с новостью о созыве первой ассамблеи нотаблей^{44}. Мой дядюшка входил в их число. Чтобы успеть в Париж, надо было ехать на следующий день после закрытия Штатов и отказаться от намерения увидеть Марсель и Тулон. Этим днем я датирую Революцию. Она началась для меня с сильной досады и на этом не остановилась — дальнейшее было еще посильнее.

Дядюшка, чувствуя легкое недомогание, пожелал заночевать в Фонтенбло, чтобы приехать в Париж не слишком усталым и на следующее утро быть в силах поехать в Версаль. Дом мы нашли, как всегда, готовым, словно бы и не уезжали. Усталость — не усталость, надо было, чтобы все были на своих местах, одеты, напудрены и держались, как обычно. Я держалась так же; приехав в два часа, мы с бабкой в три уже появились в гостиной, чтобы сесть за стол, невзирая на то, что мы только что проехали 210 лье.

Вечером стали приезжать с визитами. Первым был старый граф де Бентхайм, толстый немец, жена которого, прозванная Государыней, была подругой моей бабки. После общих слов о скверной погоде, усталости и дорогах мой дядюшка сказал графу: «Так что же, господин граф, каковы парижские новости?» — «О, — ответствовал толстый немец, — есть одна новость в обществе: госпожа де Монконсей умерла». Действие, которое произвели на меня эти несколько слов, невозможно описать. Я побледнела, и мой дядюшка, опасаясь, как бы мое волнение меня не выдало, сказал, что я устала и что лучше мне удалиться к себе, что я тут же и сделала. Но когда я взяла дядюшкину руку, чтобы ее поцеловать, как делала это каждый вечер, он сказал мне по-английски, что это ничего не изменит в наших планах.

Несколько дней все только и говорили, что о смерти госпожи де Монконсей, о горе ее дочери, госпожи д’Энен, которая тогда жила с ней, и о горе господина де Гуверне, который ухаживал за ней достойным восхищения образом. Я должна была выслушивать всё это с безразличным видом, хотя была живо заинтересована. Хорошо, что я могла об этом говорить со своей кузиной, Шарлоттой Джернингем, которая тогда только вышла из монастыря урсулинок на улице Сен-Жак, где провела три года, ни разу не покидая монастырских стен. Ее мать приехала в Париж ее забрать, но они остались и уехали уже после моей свадьбы.