При возвращении нашем в Париж мне было уже шестнадцать лет, и бабка сообщила мне, что идут переговоры о моем замужестве с маркизом Адрианом де Лавалем. Он недавно стал старшим в семье после смерти своего брата, оставившего вдовой в двадцать лет мадемуазель де Вуайе д’Аржансон и не имевшего от нее детей. Герцогиня де Лаваль, мать Адриана, была большой подругой моей матери. Она желала этого брака, который мне также подходил. Имя Лаваль-Монморанси было приятно моему аристократическому слуху. Молодой Лаваль после смерти брата вышел из семинарии, чтобы поступить на военную службу. Наши отцы были тесно связаны; но главная причина, побуждавшая меня радоваться этому браку, была в том, что я смогла бы покинуть дом своей бабки. Я была уже не ребенок. Мое образование началось так рано, что я в шестнадцать лет была, как другие в двадцать пять. При бабке я вела жизнь совершенно жалкую. Ее вспышки гнева, несправедливости, стеснения, которым я подчинялась под страхом всевозможных ругательств и оскорблений, делали мою жизнь невыносимой. Вынужденная рассчитывать каждое свое движение, взвешивать каждое слово, я могла бы усвоить привычку к осторожности такую, что вырождается уже в притворство. Я была очень несчастна и страстно желала выйти из этого печального положения. Но, имея привычку размышлять о своей судьбе, я решила не соглашаться с досады на брак, который не отвечал бы моему положению в свете.

Я была признана единственной наследницей своей бабки, которая в глазах всех старалась произвести впечатление, что она предана моим интересам и занимается исключительно ими; ее характер представлял две диаметрально противоположных черты: необузданную жестокость и двуличие. Она считалась богатой и действительно была богата. Прекрасное поместье Отфонтен, превосходно расположенное в 22 лье от Парижа, представляло собой сплошь господские земли и давало 50 000 франков дохода от ферм, не считая лесов, прудов и лугов; красивый дом, который она недавно купила в 5 лье от Парижа и где мой дядюшка производил обширные починки и переделки; рента парижской ратуши, которую она должна была мне передать при моем вступлении в брак; огромное движимое имущество — все это было гарантировано мне, поскольку моей бабке было шестьдесят лет при моих шестнадцати.

Кто бы мог заподозрить, что мой дядя со своими 400000 франков рент нуждался в деньгах и уговорил мою бабку влезть в долги, чтобы его выручить? Все те, кто желал на мне жениться, были ослеплены этой прекрасной внешней картиной. Место придворной дамы королевы ожидало меня, как было известно, при выходе замуж. Это весило тогда очень много на весах брачных союзов высшего света. «Быть при дворе» звучало, как волшебные слова. Придворных дам этого ранга было всего двенадцать. Моя мать была придворной дамой, потому что королева ее лично очень любила, потому что она была невесткой пэра Англии и внучкой другого пэра, лорда Фолкленда, и, наконец, потому что мой отец, доблестный военный, входил в очень небольшое число тех, кто мог сделаться маршалом Франции.

Из трех полков ирландской бригады одни только Диллоновский и Бер-викский сохранили свои названия. Я помню, что, когда господин Уолш был назначен полковником и полк получил его имя^{33}, господин Фиц-Джеймс и мой отец были очень недовольны, ссылаясь на то, что он не принадлежал ни к какой знатной ирландской или английской семье. Герцогиня Фиц-Джеймс — мадемуазель де Тиар — была придворной дамой, как и моя мать, и того же возраста. Но герцог, ее муж^{34}, внук маршала Бервика и сын маршала Франции^{35}, военную репутацию имел посредственную, в то время как мой отец очень отличился в той войне, которая тогда только что окончилась. Вдобавок его произвели в бригадные генералы в двадцать семь лет. Этот чин, впоследствии упраздненный, представлял собой промежуточную ступень между чином полковника и генерал-лейтенанта.

По поводу этих чинов я расскажу один анекдот, показывающий смешную сторону придворного этикета. При захвате острова Гренада, форт которого был взят гренадерской ротой Диллоновского полка, мой кузен господин Шелдон, которому было тогда всего лишь двадцать два года, так отличился, что командующий армией господин д’Эстен поручил ему отвезти во Францию и доставить королю первые знамена, захваченные на этой войне, — эта миссия была большой честью. Высадившись в Бресте, он сел в почтовую карету и прибыл в Версаль к военному министру, где как раз находился мой дядюшка, к которому он успел отправить курьера. На последней почтовой станции он остановился, чтобы почиститься, надеть свой самый красивый капитанский мундир и навести блеск. Но когда он прибыл к министру, желавшему в ту же минуту повести его к королю, каково же было их удивление, когда оказалось, что в мундире господина Шелдона не примут! Одежда, в которой были завоеваны эти знамена, не годилась для того, чтобы их вручать! Королевский камергер не пожелал уступить, и господину Шелдону пришлось одолжить у одного парадный сюртук, у другого шляпу придворного фасона, у третьего придворную шпагу, и только когда он принял вполне штатский вид, ему было позволено положить к ногам короля знамена, в захвате которых он участвовал с риском для жизни. И кто-то еще удивляется, что Революция свергла двор, при котором происходили подобные детские игры! В мундире при дворе появлялись лишь в одном случае: в день, когда перед 1 июня приходили откланяться, отправляясь в свой полк.