Наша тетушка госпожа д’Энен на осень поселилась в замке Муши возле Бове у своей подруги принцессы де Пуа. Госпожа де Дюрас также находилась там вместе со своими дочерьми, и меня пригласили провести там несколько дней. Господин де Ла Тур дю Пен уговорил меня принять приглашение и попросил на обратном пути проехать через Париж, чтобы повидать господина де Талейрана и узнать новости. Господин де Талейран до того передал ему письмо через Мерлена из Тионвиля. Но письмо это было столь туманным, а репутация посланца столь скверной, что мой муж, далекий от всяких интриг, опасался быть вовлечен помимо своей воли в какую-нибудь затею господина де Талейрана, который ни перед чем не останавливался и охотно выдвигал вперед людей, чтобы потом бросить их, спасая себя.

Таким образом, я отправилась в Муши и пробыла там три дня. Я приехала туда за два часа до обеда, увиделась с доброй принцессой де Пуа и с нашей тетушкой, а потом поднялась к госпоже де Дюрас. Я нашла ее в очень дурном настроении; она уже успела после нескольких смехотворных сцен поссориться со своим зятем, Леопольдом де Тальмоном. Они дошли до того, что писали друг другу письма с объяснениями на четырех страницах from ту own apartment[42], как говорит Le Spectateur. Она стала мне пересказывать в подробностях свои обиды, потом показала мне письмо Леопольда, написанное утром того же дня; чтение его убедило меня в том, что он прав во всем. Так я ей и сказала с откровенностью, продиктованной нежной и искренней дружбой. Тогда ее гнев обратился на меня, и два дня моего пребывания в Муши я употребила на то, чтобы ее вразумить, но не преуспела в этом. Госпожа де Пуа, очень недовольная сценами, которые госпожа де Дюрас устраивала в гостиной, за столом и в присутствии слуг, потеряла надежду, что это когда-нибудь прекратится, после того как я ей сказала, что моего влияния на это не хватило.

Я уехала утром после завтрака, направляясь в Амьен через Париж. Не желая там ночевать, я заехала на квартиру господина де Лалли, который находился в Муши.

Задержавшись только на самое короткое время, чтобы слегка освежиться, я поехала к господину де Талейрану, которого нашла у него в комнате одного. Он принял меня, как и всегда, с той милой фамильярной любезностью, от которой никогда не уклонялся в обращении со мной. О нем говорят много дурного — и он заслуживает, возможно, еще больше, хотя к нему не всегда справедливы, — и к нему можно было бы применить слова Монтескье, сказанные о Цезаре: «Этот человек не имел ни одного недостатка, хотя у него было немало пороков»[43]. Так вот, несмотря ни на что, он обладал обаянием, какого я не встречала ни у кого другого. Как бы вы ни вооружались против его аморальности, поведения, образа жизни, всего, в чем его упрекали, в конце концов он все равно обольщал вас, как птичку, которую завораживает взгляд змеи.

В нашем разговоре в тот день не было ничего особенно замечательного. Я нашла только, что он с неким особым нажимом повторяет, что господин де Ла Тур дю Пен находится в Амьене на хорошем, очень хорошем месте. Я сообщила ему о своем намерении ехать на следующий день с утра. Он мне сказал этого не делать. Императора ждали как раз на следующий день; он собирался с ним увидеться, а потом приехать ко мне и тогда уже сказать мне, на который час я могу заказать почтовых лошадей, — это во всяком случае не должно было быть раньше 10 часов вечера.

Я вернулась к себе очень недовольная тем, что придется задержаться в Париже еще на сутки. Написав моему мужу об этой задержке, я постаралась занять себе следующий день, отправившись завтракать к моей доброй подруге госпоже де Морвиль и сделав несколько визитов. Париж показался мне мрачным, но еще до наступления темноты я услышала несколько пушечных выстрелов, объявляющих о приезде Императора. Великий человек возвращался в свою столицу, но вслед за ним уже шел враг!

В 10 часов лошади для меня были запряжены и ждали у моих дверей. Почтовый возница начинал уже проявлять нетерпение, да и я тоже, когда в 11 часов приехал господин де Талейран: «Что за безумство ехать в такой холод, да еще в открытой коляске! Но у кого это вы здесь живете?» — «У Лалли». Тут он взял со стола свечу и стал рассматривать гравюры в красивых рамках, развешанные по стенам комнаты: «А, Карл И, Яков И, да-да!» И он поставил подсвечник обратно на стол. «Боже мой, — воскликнула я, — что за дело до Карла II и Якова И! Вы видели Императора. Как он? Что он делает? Что он говорит после поражения?» — «Да оставьте же меня в покое с вашим Императором. Это конченый человек». — «Как конченый? — произнесла я. — Что вы хотите сказать?» — «Я хочу сказать, — отвечал он, — что это человек, который будет прятаться под кроватью!» Это выражение не произвело на меня в тот момент такого впечатления, как после продолжения нашего разговора. Я знала на самом деле, какую ненависть и обиду господин де Талейран питал в отношении Наполеона, но никогда еще я не слышала, чтобы он высказывался с такой горечью. Я засыпала его вопросами, на которые он отвечал только: «Он потерял все, что у него было… Он на пределе. Вот и все». Потом, пошарив у себя в кармане, он вытащил оттуда газету на английском языке и, подложив в огонь два полена, добавил: «Сожжем еще немного дров у бедняги Лалли. Вот, держите, поскольку вы знаете английский, прочтите-ка мне вот это место». Тут он показал мне довольно длинную статью, отчеркнутую на полях карандашом. Я взяла газету и прочитала:

Обед, данный принцем-регентом герцогине Ангулемской.

Я остановилась, подняла на него глаза, а он с бесстрастным выражением лица сказал: «Читайте же, а то ваш возница заждался». Я стала читать дальше. В статье описывалась обеденная зала, задрапированная небесноголубым атласом с букетами лилий, убранство стола, сплошь украшенное тем же королевским цветком, севрский сервиз с видами Парижа и т. д. Дочитав до конца, я остановилась и в недоумении посмотрела на него. Он забрал у меня газету, медленно ее сложил, положил обратно в свой обширный карман и сказал со своей тонкой лукавой улыбкой, одному ему присущей: «Ах, какая же вы глупая! Теперь уезжайте, только не простудитесь». И, позвонив, сказал моему лакею: «Подгоните экипаж мадам». На этом он меня оставил, только крикнул мне, надевая плащ: «Передайте от меня большой привет Гуверне. Я ему это посылаю к завтраку. Вы приедете как раз ко времени».

Я так рано добралась до Амьена, что господин де Ла Тур дю Пен к этому времени еще не встал. Не теряя ни мгновения, я пересказала ему приведенный выше разговор, который всю ночь так занимал мои мысли, что не давал мне заснуть. Он нашел в нем объяснение некоторых слов, сказанных в замешательстве Мерленом из Тионвиля, и рекомендовал мне держать в строжайшей тайне то, что я узнала, потому что если Бурбоны собирались взойти на трон такими средствами, то, по его словам, им не суждено было остаться там надолго.