В апреле 1813 года мы приехали в Амьен, где нам предстояло стать свидетелями событий, которых мы совсем не ожидали. Мы нашли там своего зятя маркиза де Ламета, дружба которого уже обеспечила нам очень благожелательный прием со стороны дворянства и видных горожан, до тех пор очень не жаловавших прежних префектов.
Состав местных властей был довольно скверный. В самом Амьене недавно покончил с собой один из высших чиновников, главный сборщик налогов, из числа голосовавших за казнь короля. На смену ему назначили его зятя, господина д’Оберсера. Из числа магистратов генеральный прокурор господин де Ла Мардель, бывший гусарский офицер, вел себя так, словно и не переставал быть гусаром. Председатели судебных палат были люди совершенно незнатные. Их жены обращали на себя внимание гротескными оборотами речи и смешными манерами. Они на публике именовали своих мужей то «моя курочка», то «мой крысеночек». В качестве командира дивизии мы имели господина д’Эгремона. Его жена была хорошенькая и довольно добродушная особа. Такое окружение не могло подходить ни Шарлотте, ни мне, и с самого начала моего пребывания там я устраивала так, чтобы составить свое общество только из достойных людей. Гарнизоном в Амьене стояла команда пополнения полка гвардейских егерей. Командовал ими майор господин Ле Термелье, очень милый и приятный в компании человек. Мы поддерживали отношения также с семейством де Брэ, очень уважаемыми амьенскими негоциантами, и со многими другими, имена которых я, к сожалению, уже забыла.
Дом, отведенный под префектуру, был очарователен. Его только недавно обставили заново, элегантно и роскошно. В нижнем этаже помещалась квартира, в которой поселились мы с мужем. Рядом находился кабинет префекта, сообщавшийся с помещениями администрации. Окна выходили на великолепный сад, занимавший семь или восемь арпанов, где были всякие посадки. Мы имели удовольствие жить почти как в деревне.
Первые дни лета прошли очень приятно. Мы часто ездили обедать к кому-нибудь из соседей, кто проводил летний сезон в окрестностях: к госпоже д’Обервиль, к семейству Руже, к господину де Виму, к маркизу де Ламету. Моя дочь Сесиль, которой в то время было тринадцать лет, уже обладала заметным талантом к музыке, а также очаровательным голосом очень широкого диапазона. На те пять лет, что мы провели в Брюсселе, я ей нашла превосходного учителя итальянского языка. Этот уроженец Рима французским не владел и приучил мою дочь говорить на прекрасном римском наречии. Она с легкостью разговаривала на этом языке. Они с Шарлоттой, кроме того, читали не только по-итальянски, но и по-английски. Мы очень хорошо устроились в Амьене, когда стали слышны первые раскаты грома. Все были так уверены в счастливой судьбе Наполеона, что никому и в голову не приходило, чтобы ему следовало опасаться какого-нибудь другого врага, кроме морозов, которые были для него столь фатальны во время российской кампании.
Тем временем после Лейпцигской битвы начались реквизиции, наборы людей и организация кавалерийских полков почетной гвардии. Эта последняя мера повергала семьи в отчаяние.
Господину де Ла Тур дю Пену понадобилась в этих условиях вся твердость, на какую он был способен. Он добросовестно служил правительству, и мысль о реставрации еще не приходила ему в голову. Он не предвидел ее и не желал. Все ошибки и пороки, ставшие причиной первой Революции, были еще слишком живы в его памяти, чтобы он мог без опасений думать о том, как возвращающаяся из изгнания королевская семья принесет с собой, по слабости своей, всякого рода злоупотребления. Справедливое изречение «Они ничего не забыли и ничему не научились!» часто приходило ему на ум. Однако же он старался, по мере возможности, несколько смягчать на практике порядок организации почетной гвардии. Больше всего сопротивления определенные меры встречали среди богатых людей, и мне часто приходилось слышать от него: «Они охотнее отдают своих детей, чем свои деньги». В таком городе, как Амьен, который жил производством шерстяных тканей, реквизиции были очень тяжелы, и мой муж особенно опасался алчности и плутовства реквизиционеров.
Пушечная пальба в Лаоне, которую мы услышали в Амьене, заставила нас впервые задуматься о том, что наша территория будет захвачена. Через несколько дней господин д’Удето, префект Брюсселя, убегавший от вторжения, вошел вечером в нашу гостиную как раз в тот момент, когда господин д’Обессер, видевший все в розовом свете, говорил нам, что он только что получил письмо из Брюсселя и что Бельгии нападение не угрожает.
Вскоре после того сообщили о появлении в полях недалеко от города отряда казаков под командованием генерала Гейсмара. Как раз в это время через Амьен проезжал генерал Дюпон под охраной жандармов. Сначала из замка Жу, куда Наполеон отправил его в заключение после Байленской капитуляции{186}, его перевели в Дулланскую крепость. Теперь его везли в Тур, чтобы союзники его не освободили. Доехал он только до Парижа, и то суровое обращение, которому он подвергался, сыграло в его пользу.
Казаки подъезжали так близко к Амьену, что их было видно с колокольни собора. Стоявший в городе гарнизоном эскадрон егерей, которым командовал наш любезный майор, выехал им навстречу и так хорошо их отогнал, что они больше не появлялись.
Моя дочь Шарлотта ожидала родов, и мы не рискнули оставлять ее в здании префектуры, думая о том, что если город возьмут, то дом префекта будет в числе первых отдан на разграбление. В городе нам любезно предоставили квартиру, и мы поселили там Шарлотту вместе с ее сестрой Сесиль и тобой, мой милый сын. Туда же перенесли большую часть наших вещей из префектуры, где я осталась с моим мужем.
Однажды вечером из Парижа прибыл незнакомый нам человек. Это был Мерлен из Тионвиля. По его словам, ему было поручено сформировать отряд добровольцев, и у него был с собой приказ министра полиции Ровиго набирать в тюрьмах всех, кто был осужден не за тяжкие преступления. Он забрал с собой всех этих негодяев, и больше о них ничего не слышали.