После этой поездки Императора мы вернулись к своему обычному образу жизни в Брюсселе. Лето прошло в посещениях различных загородных домов, куда нас приглашали обедать. Мы ездили в Антверпен присутствовать на спуске на воду большого семидесятичетырехпушечного корабля — одного из девяти, которые строились тогда на этой верфи. Наш добрый друг господин Малуэ, будучи морским префектом, руководил этими работами. Меня до крайности интересовали все подробности постройки этих кораблей, и моя дочь Шарлотта, отличавшаяся не по возрасту зрелым умом и проницательностью, приобрела там множество новых познаний и идей, которыми, увы, ей недолго пришлось наслаждаться.

Наш сын Юмбер поехал в Париж сдавать экзамен. Для двадцатилетнего молодого человека непростым делом было отвечать на целую череду вопросов, которые ему задавали. Но еще более волнующим был момент, когда Император, сидя в кресле, начинал спрашивать у стоящего перед ним кандидата совершенно неожиданные вещи. Юмбер услышал, как экзаменатор говорит Наполеону на ухо, указывая на него: «Это один из самых достойных», и эти добрые слова его приободрили. Император спросил его, знает ли он какой-нибудь иностранный язык, на что он ответил: «Итальянский и английский, как и французский». Та легкость, с которой он говорил по-итальянски, как раз и решила дело с его назначением супрефектом во Флоренцию. Чтобы увеличить число мест, куда можно было бы назначить аудиторов, их отправляли супрефектами в центры департаментов, где до тех пор эти обязанности исполняли префекты.

Хотя время, прошедшее с той поры, о которой я сейчас начну рассказ, несколько смешало мои воспоминания, мне представляется, что смехотворное предприятие англичан с высадкой во Флиссингене и Антверпене имело место летом 1809 года^{179}.

Господин де Ла Тур дю Пен тогда только что перенес болезненную операцию по удалению распухшего лимфатического узла пониже щиколотки. Уже несколько лет он испытывал сильную боль каждый раз, стоило ему задеть эту небольшую, не крупнее горошины, опухоль. За последние месяцы она немного еще выросла, что увеличивало опасность задеть ее чем-нибудь твердым. Скверный брюссельский хирург прописал разъедающую примочку на больное место, чтобы размягчить там кожу и тем облегчить удаление опухоли. К несчастью, мой муж последовал этому совету, и через несколько часов после наложения примочки у него начались ужасные боли, причем вся ступня сильно воспалилась. Меня это обеспокоило, и я отправила описание консультации, составленное моим превосходным врачом господином Бранднером, в Париж нашей тетушке. Она сама отнесла его к господину Буае, тот внимательно его прочитал и подписал внизу с прямолинейной откровенностью: «Если господина де Ла Тур дю Пена не прооперируют в течение четырех дней, то через восемь дней ему придется отрезать ногу».

Этот вердикт привел в ужас госпожу д’Энен, и она решила отправить в Брюссель господина Дюпюитрена, первого ученика господина Буае. Он приехал в 5 часов утра и сначала отправился в баню, а потом уже явился в префектуру. За мгновение до этого я получила письмо от тетушки, предупреждавшее меня о прибытии хирурга и передававшее слова господина Буае.

Господин Дюпюитрен вошел, осмотрел рану, и, когда мой муж спросил его, когда будет операция, ответил: «Немедленно». Затем, поговорив коротко со своим помощником, он попросил меня удалиться, добавив, что всё скоро будет сделано. Я пошла в соседнюю комнату, и те двадцать минут, что длилась операция, показались мне двадцатью часами. Когда господин Дюпюитрен вышел, он сказал мне, что никогда еще не делал более трудной операции. Пот стекал у него со лба. Он пошел в приготовленную для него комнату и лег в постель. Я нашла моего бедного мужа очень бледным, а наш сын Юмбер, который оставался с отцом, был еще бледнее. Однако больной не испытывал боли и вскоре спокойно уснул. До того он десять дней не смыкал глаз.

Вечером я отсчитала господину Дюпюитрену сто луидоров плюс издержки на почтовых лошадей, да еще десять луидоров его помощнику. Я отдала ему сверх того красивую кружевную вуаль, прося подарить ее от моего имени мадемуазель Буае, на которой он, по его словам, через несколько дней должен был жениться. Но бракосочетание не состоялось. Господин Дюпюитрен поссорился с господином Буае, своим учителем и благодетелем, не женился на его дочери и оставил себе мою вуаль.