Сделав все распоряжения в Буе и отправив подводами все то, что, как я считала, пригодится нам в Брюсселе, чтобы сократить огромные расходы на обустройство приличного дома, я выехала на почтовых лошадях с госпожой де Морвиль, дочерьми и маленьким Эймаром. Господин Мейер из Бордо предоставил мне экипаж, который я потом для него продала в Брюсселе. На два или три дня мы останавливались в Юссе, чтобы повидаться с мадам де Дюрас, к большой радости и ее дочерей, и моих. Я тогда полюбовалась этим прекрасным поместьем, которое моя милая Фели-си теперь еще более украсила и которое я больше никогда уже не увижу. Потом я приехала в Париж и на три или четыре недели остановилась у тетушки — та жила тогда вместе с господином де Лалли в своем красивом доме на улице Миромениль, который она потом продала.
Госпожа Диллон уже давно вернулась из Англии. Я отправилась ее повидать, поскольку она очень хорошо принимала господина де Ла Тур дю Пена, когда он за год до того проезжал через Париж с Юмбером. Моя сестра Фанни выросла. Ей тогда было двадцать три года, и она, хотя и не была красива, имела вид очень достойный. К ней уже не раз сватались, но из всех претендентов на ее руку уже не было в живых того, кого она предпочитала и за кого вышла бы замуж, — князя Альфонса Пинья-телли. Грудная болезнь унесла этого милого молодого человека. Он выражал желание перед смертью жениться на Фанни, чтобы иметь возможность оставить ей свое состояние. Несмотря на его настойчивые уговоры, она от этого отказалась. Дни несчастного были сочтены, и она полагала, что с ее стороны будет неделикатно по отношению к семье господина Пиньятелли вступить с ним в союз в его последние минуты, хотя она очень его любила и была бы счастлива, даже потеряв его, носить его имя. Меня это очень огорчило, потому что я предпочла бы, чтобы моя сестра звалась Пиньятелли, а не Бертран.
И уж поскольку это вульгарное имя сорвалось с моего пера, здесь надо рассказать о том, что произошло во время последней поездки моего мужа в Париж.
Император неоднократно говорил императрице и самой Фанни, как он желает ее брака с Бертраном, который давно был в нее влюблен. Моя сестра не желала соглашаться, и Император был этим недоволен. Узнав о предпочтении, которое она оказывает Альфонсу Пиньятелли, он прекратил свои уговоры, но после смерти князя снова начал ее осаждать. Господин де Ла Тур дю Пен оказался в Париже как раз тогда, когда госпожа Диллон обещала дать окончательный ответ, и она попросила его увидеться с Императрицей и сообщить ей о категорическом отказе моей сестры. Поручение было довольно деликатное, однако он за него взялся. Императрица приняла его у себя в спальне; там был глубокий альков, на дневное время задернутый плотной и очень широкой занавесью из толстой ткани — настоящей стеной из расшитого атласа, которую удерживала на месте тяжелая золотая бахрома. Она усадила его рядом с собой на канапе, придвинутое к занавеси. Поскольку они были тет-а-тет, господин де Ла Тур дю Пен без околичностей передал Императрице то, что ему было поручено, с извинениями, что ему приходится сообщать решение, противное желаниям Императора. Императрица очень настаивала; в ходе разговора, который вышел довольно долгим, он высказывал весьма аристократические чувства, которые не вызвали у нее неудовольствия. Наконец, поговорив с ним о нем самом, обо мне, о наших детях, о его состоянии, о его планах, она его отпустила. Мой муж тут же пошел к госпоже Диллон дать отчет о состоявшемся разговоре. Тем же вечером он был у господина де Талейрана; тот взял его под руку, как имел привычку это делать, когда желал поговорить накоротке. «Что вам за забота, — сказал он, — отказывать генералу Бертрану в руке вашей свояченицы? Какое вам до этого дело?» — «Но так хотела Фанни, — отвечал господин де Ла Тур дю Пен, — и мой возраст позволяет мне быть ей вместо отца». — «К счастью, — продолжал хитрый лис, — в конце концов, вы не навредили своим делам с этим вашим аристократизмом. В Тюильри теперь это любят». — «Кто же вам рассказал об этом? — спросил мой муж. — Вы что, виделись с Императрицей?» — «Нет, — отвечал тот, — но я видел Императора, который слушал вас!» Возможно, именно этот разговор, подслушанный из-за занавеси, и сделал господина де Ла Тур дю Пена префектом в Брюсселе.
Бедную Бетси, госпожу де Фиц-Джеймс, я нашла в последней стадии чахотки, от которой она вскоре умерла. Ее изящное и хрупкое сложение не вынесло того потока горестей, который на нее излился. Ее муж содержал любовницу, и повсюду — в театре, на променаде — его видели с ней, но никогда не видели у бедной умирающей женщины. Ее мать госпожа Диллон приняла ее и поселила у себя. Там она оканчивала свою короткую и печальную жизнь, погибая от того, что англичане называют a décliné[39]. У нее не было никаких болей в груди, она не страдала, просто силы постепенно покидали ее. Увидев меня, она протянула мне свою маленькую исхудавшую ручку; я не могла скрыть своих чувств, поскольку по-настоящему любила ее, и она мне сказала: «Надо возблагодарить Бога, что он забирает меня с этого света, где мне больше не на что надеяться». По ее бледным щекам скатились две крупных слезы. Спустя две недели она угасла. Из четырех рожденных ею детей в живых осталось трое. Старший был мальчик, она его потеряла во время своей второй беременности. Потеря этого ребенка, которого смерть унесла за несколько часов, стала для нее таким сильным ударом, что дитя, которое она тогда носила, оказалось слабоумным. Это была девочка. Ее забрала госпожа Диллон и оставила при себе. Не знаю, что с ней сталось после смерти госпожи Диллон. Остальные двое детей, мальчики, — это нынешний герцог Фиц-Джеймс и его брат Шарль.
С Фанни очень милостиво обращались Императрица и Император. Незадолго до того была поездка в Фонтенбло; поскольку Император желал, чтобы она в ней участвовала, он послал ей 30 тысяч франков на туалеты.