Вот и начинается новая жизнь! Я покидаю свой огород, кур, цветы, отвечающие моим вкусам размеренные мирные занятия, чтобы отправиться вести совершенно иной образ жизни. Но Провидение наделило меня желанием всегда стараться наилучшим образом все устроить во всех ситуациях, в какие я попадала. Итак, как я уже сказала, было 9 часов вечера, когда я получила с посыльным записку от господина де Ла Тур дю Пена, извещавшую меня о его назначении префектом в Брюссель. Поскольку раздумья полностью меня захватили, мне скоро стала в тягость бестолковая болтовня нашей кузины госпожи Жозеф де Ла Тур дю Пен. Я ей предложила разойтись спать. Но сначала я, однако, написала госпоже де Морвиль, что новое назначение моего мужа ничего не меняет в наших с ней отношениях и что я надеюсь, что она поедет с нами в Брюссель. Она в это время была у друзей в двух лье от Буя. Я отдала приказание, чтобы ей доставили мою записку с рассветом, чтобы у нее не было времени задаться печальным вопросом: «А что же будет со мной?» Я могла оставить ее в замке Буй, где ее содержание не вводило бы нас в расходы. Но почему бы не предоставить ей возможность разделить нашу счастливую судьбу, когда она делила с нами несчастья? Кроме того, благодаря ее нежной к нам привязанности она должна была быть нам очень полезна. Она была совершенно необразованна, невеликого ума, но очень наблюдательна, а также очень хорошо разбиралась в характерах людей. Преданность ее моему мужу была безгранична, и она всегда стремилась служить его интересам. К моим детям она относилась, как к своим. Благодарение Богу, я никогда не брала им гувернантки, но я знала, что могу их оставить в полной безопасности с госпожой де Морвиль, когда меня на короткое время разлучали с ними светские обязанности, которые я старалась сделать как можно более редкими. За эти несколько часов, проведенных в одиночестве у себя в комнате, я успела передумать больше, чем в обычное время за полгода. Когда в жизни происходят какие-то события, то, о чем не успеваешь подумать за первые двадцать четыре часа, — это уже вещи бесполезные и переливание из пустого в порожнее. Когда на следующий день к завтраку приехал мой муж, он нашел меня уже совершенно готовой говорить с ним о переменах в нашей жизни и о тех приготовлениях и планах, которые, по моему мнению, были нужны в этой связи.

Шарлотте было тогда одиннадцать с половиной лет. Она была очень развита для своего возраста, и ее одолевала жажда все знать и всему научиться. Она принялась листать все географические книги про Бельгию, рассматривать карты этой страны, и, когда ее отец, хорошо ее знавший, по приезде стал задавать ей вопросы о департаменте Диль, она уже знала все его статистические данные. Что до маленькой Сесиль, которая в свои восемь лет уже была хорошей музыкантшей и знала итальянский язык, то ее первый вопрос был о том, будет ли у нее в Брюсселе учитель пения.

Мой муж сразу же сделал необходимые распоряжения в замке Буй и, к несчастью, доверился человеку, за которого, как он считал, мог ручаться, как за самого себя. Все заботы о доме и упаковке вещей были оставлены мне.

Господин де Ла Тур дю Пен получил приказ прибыть в Париж незамедлительно, поскольку его предшественник господин де Шабан уже уехал из Брюсселя, отправившись организовывать департаменты в Тоскане, только что присоединенной к Империи^{173}. Наш друг Брукан, который был еще более моего мужа рад его удаче, приехал за ним через несколько Дней, и они вместе поехали в Париж.

Новость об этом назначении захватила врасплох всех, кто уже давно искал милости, но не получал. Никто не хотел поверить, что за господином де Ла Тур дю Пеном пришли, как за Цинциннатом, оторвать его от плуга, чтобы поручить ему самую прекрасную префектуру во Франции.

Выбор этот был, однако, самым лучшим, какой могла подсказать необыкновенная прозорливость Наполеона, и вот почему: Брюссель представлял из себя завоеванную столицу, и пока еще не было приложено никаких усилий, чтобы привязать ее к новому отечеству. Этим благородным городом, привыкшим к придворной жизни, до сих пор управляли лишь средствами темными и презренными.

Тамошний первый префект господин де Понтекулан был, несомненно, человек благородного происхождения и аристократического поведения. Бывший офицер полка французской гвардии, он провел молодость в Версале и Париже и, возможно, преуспел бы в Брюсселе, если бы не его жена, о которой я уже говорила. Считалось, что она спасла ему жизнь во время Террора. Раньше она была любовницей Мирабо, который печатал свои книги у ее мужа Леже. Говорят, она прежде была красива, но теперь от этого не оставалось и следа. Потом, когда она уже была госпожой де Понтекулан, ее видали в салоне у Барраса, что не могло служить хорошей рекомендацией. Когда муж привез ее в Брюссель, ее прошлое было мало привлекательным для аристократического высшего общества, прежде составлявшего двор эрцгерцогини.

Господин де Понтекулан, окруженный французскими интриганами, набросившимися на Бельгию, как на добычу^{174}, совершенно не заботился о делах управления. Император отозвал его, назначив в Сенат, и прислал ему на смену господина де Шабана. Тот, человек честный, просвещенный, твердый и прекрасный администратор, исправил многие злоупотребления, наказал растраты и снял с должности виновных. Все его действия были справедливы и разумны. Достаточно было бы идти по проложенным им путям, чтобы хорошо управлять этим краем. Но он ничего не сделал для преодоления того морального отстранения, которое высшие классы сохраняли в отношении французского господства. Эта задача выпала нам — моему мужу и, смею сказать, также и мне, поскольку источником всякого влияния такого рода служит салон.

Господин де Шабан, надо сказать, был женат, но его жена, болезненная, никому не известная, взятая, по слухам, из низших классов общества, не устраивала приемов, и потому ее никто никогда не видел.

В Брюсселе мне предшествовала своего рода романтическая репутация. Ею я была обязана своим приключениям в Америке, упомянутым в примечании к поэме Делиля «О Жалости». Придворная дама Марии-Антуанетты, сестры столь любимой всеми в Бельгии эрцгерцогини, в дальних краях жившая посреди леса и доившая коров, представляла собой нечто пикантное и возбуждавшее любопытство.