Мы прожили в Буе всю зиму и часть весны. К июлю 1797 года мой муж признал необходимым отправиться в Париж, чтобы закончить улаживание своих дел с господином де Ламетом. Движимая словно каким-то предчувствием, я попросилась сопровождать его. Госпожа де Монтессон, как всегда преисполненная доброты ко мне, устроила так, что госпожа де Баланс предложила мне пожить в Париже у нее. Сама она на лето поселилась в деревне, в доме недалеко от Сен-Дени, который недавно купила. На те полтора месяца, которые мы рассчитывали провести в Париже, чтобы потом вернуться в Буй к сбору винограда, не требовалось много багажа. Мы взяли с собой только самое необходимое для нас самих и детей.
Множество эмигрантов к тому времени вернулись под чужими именами. Госпожа д’Энен, возвратившаяся под именем женевской торговки модным платьем мадемуазель Вотье, поселилась у госпожи де Пуа в Сент-Уэне. Госпожа де Сталь, которую защищал член Директории Баррас, и многие другие тоже находились в Париже.
Господин де Талейран звал нас туда и в особенности уговаривал приехать моего мужа. Начинали уже говорить о контрреволюции, в которую все верили. Сформировалось правительство, и в составе обеих палат, Совета Пятисот и Совета Старейшин, насчитывалось много роялистов{152}. Ими был полон салон Барраса, влиятельного члена Директории, где обязанности хозяйки исполняла герцогиня де Бранкас. И хотя другие члены Директории не выказывали расположения следовать примеру своего коллеги, можно с уверенностью сказать, что дело Бурбонов никогда не имело так много шансов на успех, как в то время.
Мы выехали в одном экипаже, мой муж, я, моя служанка Маргарита и наши двое детей: Юмбер семи с половиной лет и восьмимесячная Шарлотта, которую я сама кормила.
Несколько дней мы провели в Тессоне. Замок был в ужасном запустении. Оттуда не только вынесли всю мебель, но и оборвали обои, из многих дверей вынули замки, унесли жалюзи с окон, плиты с кухни, решетки для жарки из печей. Это было настоящее опустошение. К счастью, Грегуар сложил на кроватях у себя, своей жены и дочери все матрасы, которые ему удалось спасти, и они пригодились, чтобы устроить для нас постели во время нашего пребывания в Тессоне.
Я с большим волнением встретилась с добрым семейством Грегуар, которое с такой заботой и преданностью прятало моего мужа. До того, проезжая через Мирамбо, я повидала слесаря Потье и его жену, у которых господин де Ла Тур дю Пен прожил три месяца в каморке, где невозможно было читать из-за темноты. Я вновь возблагодарила Бога за то, что он позволил ему избежать всех опасностей этого ужасного времени Террора.
Память о нем так глубоко врезалась в мое сознание, что я еще очень часто видела в кошмарных снах, что моего мужа ищут, преследуют из комнаты в комнату, и внезапно просыпалась в холодном поту и с болезненно бьющимся сердцем.
Наконец мы прибыли к цели своего путешествия. Госпожа де Баланс приняла меня с радостью, и госпожа де Монтессон, которая еще не уехала в деревню, встретила меня с большой добротой. В Париже немного необычности всегда привлекает внимание, так что я там сразу «произвела эффект».
Только мы вышли из экипажа и сели с мужем ужинать в комнате госпожи де Баланс, как к нам пришли сказать, что приехал господин де Талейран. Он был очень рад нас видеть и через некоторое время сказал: «Ну так что, Гуверне, чем вы намерены заняться?» — «Я? — удивился господин де Ла Тур дю Пен. — Но я же приехал сюда улаживать свои дела». — «А! — сказал господин де Талейран. — А я-то думал…» Тут он сменил тему и заговорил о каких-то незначительных пустяках. Через несколько мгновений, обращаясь к госпоже де Баланс, он заговорил, надо было видеть, с каким беззаботным видом: «А кстати, вы знаете, что правительство сменилось? Назначены новые министры». — «Надо же! — сказала она. — И кто же это?» И тогда, после минутного колебания, словно бы он забыл имена и искал их в памяти, он произнес: «Ну да, вот же: такой-то назначен военным министром, такой-то — министром военно-морского флота, такой-то — министром финансов…» — «А кто же министр иностранных дел?» — спросила я. «Иностранных дел? Ну… конечно же, я!» После этого он взял свою шляпу и ушел{153}.
Мы с мужем переглянулись без удивления, потому что со стороны господина де Талейрана ничто не могло нас удивить, разве что ему случилось бы совершить какой-то поступок дурного вкуса. Он оставался в высшей степени знатным сеньором, служа правительству, составленному из последних подонков. Назавтра он уже устроился в министерстве иностранных дел так, как будто десять лет занимал пост министра. Министром его сделало вмешательство госпожи де Сталь, в то время всемогущей благодаря своей связи с Бенжаменом Констаном. Он приехал к ней, бросил на стол кошелек, в котором было всего несколько луидоров, и сказал ей: «Вот остаток моего состояния! Я должен завтра же быть министром, или я застрелюсь!» Ничто из сказанного не было правдой, но это было драматично, а госпоже де Сталь это нравилось. Кстати, назначение оказалось получить нетрудно. Члены Директории, а в особенности Баррас, чувствовали себя польщенными, заполучив такого министра.
Я не буду здесь рассказывать историю 18 фрюктидора{154}. Ее можно прочитать во всех мемуарах того времени. Роялисты питали большие надежды, и интриги плелись во всех направлениях. Возвратились многие эмигранты. Они носили знаки принадлежности к союзу, которые все были прекрасно известны полиции: черный бархатный воротник на сюртуке, завязанный не помню уж каким узлом уголок носового платка и т. д. И вот такими вот абсурдными средствами они полагали спасти Францию. Госпожа де Монтессон специально приезжала из деревни, чтобы устраивать обеды для расположенных к этому делу депутатов. Господин Брукан, наш превосходный друг, тоже был среди тех, кто давал такие обеды, где велись невероятно неосторожные разговоры. Мы с мужем каждый день встречались со знакомыми нам людьми; необычность той жизни, которую я вела в Америке, и высказываемое мною желание туда вернуться ввели меня в течение месяца в большую моду.
Наша тетушка госпожа д’Энен вернулась, как я уже говорила, под чужим именем, с женевским паспортом. Она жила у госпожи де Пуа, которая сама поселилась на лето в Сент-Уэне, в доме, который ей предоставили в пользование. Мы туда съездили на несколько дней к большому удовольствию Юмбера, который очень скучал в Париже, где ему приходилось сидеть дома.
Я была поражена чрезвычайной неосторожностью, с которой за столом, в присутствии слуг, велись разговоры о планах и надеждах роялистов. Вслух называли по именам вернувшихся по поддельным бумагам эмигрантов, которые были встречены утром в Париже. Точно так же не обходили молчанием тех депутатов Совета Пятисот и Совета Старейшин, на которых, как полагали, можно было рассчитывать. Меня находили смешной и педантичной, когда я говорила, будучи в том уверена, что от господина Талейрана не остается скрыто ничего из того, что затевается, если и правда что-то затевается, и что ему это даже смешно.
Я также виделась почти каждый день с госпожой де Сталь. Несмотря на свою более чем близкую связь с Бенжаменом Констаном, она работала на роялистскую партию или, точнее, на совершение сделок. Однажды я обедала у нее с восемью или десятью самыми уважаемыми депутатами; в их числе были господа Барбе-Марбуа, Порталис, Вилларе де Жуаез, Дюпон де Немур и защитник королевы Тронсон де Кудрэ. Этот последний сказал Бенжамену: «Вы ведь каждый день бываете у Барраса; вы знаете, что у нас все налажено». На что тот ответил строчкой из стихов господина де Лалли: «Они и волоса не тронут на твоей голове».
«Да, конечно, в это я верю, потому что у меня парик», — ответил Трон-сон де Кудрэ. Вот так шутили и обсуждали свои дела те несчастные, которые спустя две недели отправились на кайенскую каторгу.
Пока все это продолжалось, в Париж прибыло турецкое посольство, и господин де Талейран устроил великолепный завтрак для посла и его свиты. За стол не садились. Вместо этого по одной стороне большой гостиной был устроен буфет ступеньками, поднимавшимися до середины высоты окон; на нем изысканные блюда всякого рода перемежались вазами с самыми редкими цветами. По другим сторонам гостиной располагались диваны, и, когда гости на них садились, слуги приносили и ставили перед ними маленькие круглые столики с яствами. Господин де Талейран провел посла к одному из диванов, где тот уселся, согнув ноги на восточный манер, и предложил ему через переводчика выбрать даму, в компании которой ему было бы угодно завтракать. Тот не колеблясь указал на меня. Мне нечем тут гордиться, поскольку среди тех, кто присутствовал на завтраке, ни одной не был к лицу яркий свет августовского полдня, а мой цвет лица и светлые волосы такого освещения не боялись. Тем не менее я была в чрезвычайном замешательстве, когда господин де Талейран пришел за мной и отвел к этому мусульманину, который с большой грацией подал мне руку. Это был красивый мужчина пятидесяти — шестидесяти лет, хорошо одетый, как тогда одевались турки, и увенчанный огромным тюрбаном из белого муслина. Во время завтрака он держался очень галантно, и я окончательно его покорила, отказавшись от стакана малаги. Он наговорил мне множество любезностей через своего греческого переводчика господина Ангело, известного всему Парижу. Среди прочего он спросил меня, люблю ли я ароматы. Когда я ответила, что мне нравится то, что во Франции называется «пастилками из сераля», он взял мой платок, развернул его у себя на коленях, а затем, покопавшись в огромном кармане своей меховой шубы, набрал две полных горсти маленьких, размером с горошину, пастилок, которые турки имеют обыкновение класть в свои трубки, выложил их на платок и отдал мне.
На следующий день он мне прислал через господина де Талейрана большой флакон розовой эссенции, а также отрез очень красивой зеленой с золотом ткани турецкой работы. Этим ограничивался мой триумф, о котором говорили один день. Ни одна из дам, которых называли «дамами Директории» — герцогиня де Бранкас, госпожа Тальен, госпожа Бонапарт и пр., — не была приглашена на этот завтрак.
Вы догадываетесь, сын мой, что моей первой заботой по прибытии в Париж было повидать госпожу Тальен, которой мы были обязаны жизнью. Я нашла ее в маленьком домике, называвшемся «Хижина», на краю парка Кур-ля-Рен. Она приняла меня очень приветливо и сразу же пожелала объяснить мне, как вышло, что она «оказалась должна» выйти замуж за Тальена, от которого у нее был ребенок. Совместная жизнь с этим новым супругом ей уже казалась невыносимой. По всему судя, его мрачность и подозрительность не имели себе равных. Она мне рассказала, что однажды, вернувшись домой в час ночи, он в припадке ревности чуть было ее не убил. Видя, что он заряжает пистолет, она бросилась бежать и попросила убежища и защиты у господина Мартеля, которому в Бордо спасла жизнь, но тот отказался ее принять. Она горько плакала, рассказывая мне об этой неблагодарности, так что моя благодарность, которую я к ней чувствовала и с жаром ей высказывала, была ей приятна. Тальен зашел на минуту в комнату к своей жене. Я его поблагодарила довольно холодно, и он мне сказал рассчитывать на него при любом случае. Дальше можно будет видеть, каким образом он сдержал слово.