В Олбани жили две французских семьи, с которыми мы завели знакомство. Меж собой они были совсем непохожи. Одна была семья мелкого торговца по имени Женец, человека совсем простого, приехавшего в эти края с некоторыми денежными средствами и всевозможным галантерейным товаром. Он держался очень любезно, хотя по сути это был изрядный негодяй, скрытый революционер. Но, поскольку он сдавал небольшую квартиру одному французу-креолу из числа наших друзей, мы с ним обращались, как с соотечественником.
Этот креол из Сан-Доминго{144} был хорошо знаком с моим отцом, у которого я его сама встречала в Париже. Звали его Бонами. Он был вчистую разорен пожаром в Капе{145}; ему удалось сохранить лишь небольшие средства, помещенные во Франции, и его жена, уроженка Нанта, нашла там приют вместе с двумя дочерьми. Она в этом городе и умерла, а дочерей, еще маленьких, забрали на воспитание их дяди. Господин Бонами, будучи объявлен эмигрантом, не мог вернуться ни в Сан-Доминго, ни во Францию. Он искал способа обеспечить себе в Америке средства к жизни после того, как закончатся те 10000 или 12000 франков, которые он смог спасти из Капа. Это был человек очень приятный, образованный и даже ученый, преисполненный остроумия, веселости и легкости в обращении. Он часто бывал у нас. Прайм привозил его в санях, возвращаясь с рынка, куда ездил почти каждый день продавать груз дров, а также масло и сливки к завтраку.
Мое масло вошло в большую моду. Я его аккуратно формовала в небольшие брусочки, используя специальную форму с нашим шифром, и красиво укладывала в чистую корзинку на тонкую салфетку. Это все предназначалось покупателю. У нас было восемь коров, которых хорошо кормили, и наше масло не делалось хуже в зимнюю пору. Сливки у меня были всегда свежие. Это мне приносило каждый день немало денег, а полные сани дров давали по меньшей мере два пиастра[14].
Прайм, хотя и не умел ни читать, ни писать, вел расчеты с такой точностью, что никогда не бывало ни малейшей ошибки. Он часто привозил с собой из Олбани купленное там свежее мясо, и мой муж с его слов записывал, сколько он выручил и сколько потратил.
Господин Бонами приезжал обычно в субботу и оставался у нас на ферме до понедельника. Однажды, в начале весны, его пребывание продлилось дольше. Падение с лошади задержало его у нас более чем на две недели.
Другая семья жила в Олбани в ожидании отъезда в Блэкривер, возле озера Эри, где они намеревались поселиться. Глава семьи господин Дежарден был агентом компании, владевшей огромными землями; эти земли компания перепродавала отдельными мелкими участками бедным ирландским, шотландским и даже французским колонистам, которых направляли ей нью-йоркские негоцианты.
Чтобы понять, как это было устроено, посмотрим на одну группу таких колонистов, с которой я познакомилась.
Эта группа состояла из мужа с женой, мальчика лет пятнадцати — семнадцати и двух девочек. Я видела, как они уходили пешком по снегу; первые трое несли на спине груз, увязанный, как заплечная корзина. Муж вел в поводу скверную лошадь, запряженную в небольшие сани, на которые он нагрузил два бочонка — один с мукой, другой с солониной, топоры, огородный или какой-то другой инструмент, несколько свертков и обеих девочек.
Добравшись до Кентукки, штата ныне столь цветущего, а тогда пустынного, они должны будут обратиться к представителю того человека, который им продал или сдал в аренду их участок земли под ферму. Первым их делом станет рубка деревьев для строительства бревенчатого дома, log house. Пока что их поселят у себя соседи. Затем им предстоит расчистить землю от кустарника, подпалив подлесок; в огне сгорят заодно и нижние ветки деревьев. Когда растает снег, они пройдут по углям бороной и посеют пшеницу. Ничего другого не требуется для хорошего урожая. Понемногу большие деревья, у которых сгорели только нижние ветки, будут использованы на строительство изгородей, fences, разделяющих владение на несколько участков; из этих участков тот, который лучше всего орошается, станет лугом и пастбищем. И вот уже семья на пути к процветанию. Путешественник, проезжающий мимо, увидит, как из хижины выходят семь или восемь детей всех возрастов, свежих и бодрых, живущих на кукурузной муке, молоке и масле, и все они уже с четырех лет стараются быть полезными.
Обычно за такое владение выплачивается небольшая рента зерном или деньгами. Наша ферма выплачивала пятнадцать бушелей зерна натурой или деньгами Petroon'y Ренсселеру, и так же обстояло дело на всех фермах его огромных владений, простиравшихся на восемнадцать миль в ширину и на сорок две в длину.
Господин Дежарден привез из Европы полный комплект обстановки и, в числе прочего, хорошую библиотеку в тысячу или полторы тысячи томов. Он позволял нам брать книги, и мой муж или господин Шамбо читали мне по вечерам, пока я работала.
Мы завтракали в 8 часов, а обедали в час дня. Вечером, в 9 часов, мы пили чай с тартинками с нашим превосходным маслом и прекрасным сыром stilton, который прислал нам господин де Талейран. К этой посылке он приложил для меня подарок, который доставил мне величайшее удовольствие, — красивое и добротное дамское седло с уздечкой, попоной и прочими принадлежностями. Никогда еще подарок не приходился так кстати. Дело в том, что при покупке фермы нам достались еще две красивые кобылки одинаковой масти и роста, но очень разные по характеру.
Одна была смирная, как ягненок, и, хотя она никогда до того не знала удил, я на нее села в тот же день, как ее впервые оседлали. За несколько дней я ее выездила так, будто это была манежная лошадь. У нее были очень приятные аллюры, а когда надо было, она шла за вами, как собачка. Другая кобыла была какой-то демон; господин де Шамбо, кавалерийский офицер, при всем своем умении не смог ее укротить. Только к весне с ней удалось совладать, поставив ее пахать между двух сильных лошадей и за ноздри закрепив головы всех трех животных к одной толстой палке. Первые разы ее это так бесило, что через десять минут она уже была вся в поту. Однако со временем ее удалось усмирить. Это была отличная кобыла, стоящая по меньшей мере 25–30 луидоров.