Санти опаздывает.

Это в его духе, можно сказать, отличительная особенность, неизменная, как вьющиеся волосы. Конечно, лучше не демонстрировать ее в первый день нового учебного года. Опоздание не красило бы его, будь он студентом, и совсем непростительно для учителя с двадцатипятилетним стажем. Санти проносится мимо фонтана в центре мощеной площади, избегая скоплений людей. Минуя полуразрушенную башню с часами, он смотрит вверх, чтобы узнать время, забыв, что стрелки всегда показывают одиннадцать часов восемь минут.

Утром Санти проснулся с раскинутыми на постели руками и ногами, словно упал с какой-то непостижимой высоты. Этот сон он уже видел прежде. На сей раз Санти тридцать минут мерил шагами квартиру, отмечая доказательства своего существования (коими были кошка Фелисетт, которая мяукала, выпрашивая завтрак; скатерть, которую связала крючком мама Санти; портрет Элоизы, с опасением глядящей на приближающийся дождь), пока наконец не пришел в себя. Сейчас он оставляет позади оживленный рынок и заходит в тихий двор международной школы, пытаясь собраться с мыслями. Неосознанно Санти лезет в карман пиджака и касается гладкого дерева – это рукоять дедова ножа.

В классе на него направлены взгляды тридцати явившихся на урок семилеток. Лица разные, остальное неизменно повторяется. Унылое дежавю, данное Санти в силу профессии, – он проживает один и тот же год снова и снова, окруженный детьми, которым важна только эта версия происходящего.

– Здравствуйте, – говорит он. – Я мистер Лопес, ваш учитель естествознания. В этом кабинете вы узнаете о мире и о том, как он работает. О вещах, которые нам известны, и о тех, в которых мы все еще пытаемся разобраться. – Санти окидывает взглядом всех учеников. – Я очень надеюсь, что в этом году вы обязательно научитесь обращать внимание на все, что вас окружает. Не принимайте ничего на веру. В этом заключается суть науки.

Санти много лет шлифовал эту речь, опускал слово здесь, менял фразу там, но он сомневается, что дети его сейчас слушают. Они оценивают учителя по другим меркам: его акцент, жесты, одежду. Бессознательно, как это делают животные, решают – станет он частью их стаи или нет.

– Думаю, мы начнем со знакомства, – продолжает Санти. – Поднимите руки, и когда я вас вызову, скажите свое имя и кем хотите стать. Я запишу все на доске, и так мы с вами познакомимся.

Несколько рук взлетает, но большинство учеников сидят, как и сидели прежде.

– Если не поднимете руку сейчас, я вызову вас позже. Но потом на доске останется меньше места, поэтому вы окажетесь чуть меньше остальных. Поднимите руки, если не хотите быть маленькими.

Количество рук слегка увеличивается. Санти улыбается и вызывает мальчика, который сидит справа:

– Ты был первый. Как тебя зовут?

– Бен, – отвечает тот.

– И кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Бен?

– Футболистом.

Предсказуемое начало.

– Отлично. Какая у тебя любимая команда? – Не давая ответить, Санти продолжает: – «Реал Мадрид», как и у меня! Здорово!

Другие дети хихикают. Санти поворачивается к доске и рисует мультяшного мальчика, подающего мяч головой. Когда он отходит в сторону, в классе раздаются смешки. Ну, это, конечно, не шедевр. Он всегда хотел посвятить больше времени рисованию, чтобы его умения впечатляли сильнее. Но и этих закорючек пока достаточно, чтобы удерживать внимание детей.

– Кто следующий? – Санти смотрит на море рук.

Его взгляд привлекает девочка с золотисто-каштановыми волосами, рослая для своего возраста, с ярко-голубыми взрослыми глазами.

– Ты, – обращается он к ней. – Как тебя зовут?

Она опускает руку:

– Тора Лишкова.

– Лиш-ко-ва, – повторяет он за ней, ставя ударение на первый слог. – Как правильно пишется твоя фамилия?

Она произносит по буквам.

– Переводится как «лиса», – добавляет девочка с какой-то мрачной гордостью.

– Правда? Моя переводится «волк».

Она широко, бесхитростно улыбается ему в ответ, отчего мальчик, сидящий рядом с ней, хихикает. У Санти сжимается сердце. Мир еще не успел подмять под себя эту девочку, и ее искренняя радость сродни мишени на спине. Оставайся такой, какая ты есть, Тора Лишкова, молится он про себя, хотя и знает, что это бессмысленно. Санти уверен, что через год она будет больше волноваться о том, что люди подумают о ней, чем о том, что приносит ей радость.

– А кем ты хочешь стать? – спрашивает он.

– Астронавтом, – тотчас отвечает она.

Санти выдавливает из себя улыбку. Он ничего не имеет против тех, кто хочет стать футболистами, ветеринарами или гонщиками. «Не отступайтесь, – говорит он им, – следуйте за своей мечтой». Хотя, по статистике, эти дети будут работать в кол-центрах. Но с теми, кто хочет стать астронавтами, все иначе.

На Санти давит полжизни сожалений.

– Это сложный, но достойный выбор, – произносит он.

Санти рисует ее синим цветом: маленькую непреклонную фигурку в шлеме космонавта, водружающую флаг на миниатюрную планету. Когда он оборачивается, видит, что девочка покраснела и не смотрит ему в глаза.

Санти продолжает опрашивать класс, пока доска не заполняется рэперами, декораторами тортов, докторами. Тора парит где-то с краю, словно вот-вот ступит в другой, бесконечный мир.

– А теперь, – говорит Санти, раздавая линованную бумагу, – я хочу, чтобы вы написали рассказ о себе в будущем и проиллюстрировали его. Представьте, что вы сейчас уже те, кем хотите стать. Приступайте.

Санти садится, у него минут пятнадцать относительного спокойствия.

Боковым зрением он замечает чью-то поднятую руку.

– Да?

– А как насчет вас, мистер Лопес? – спрашивает Тора весело. – Кем вы хотели стать?

Санти не может признаться, что сам – живой пример человека, который хотел стать астронавтом, но у него не вышло. Он врет без колебаний.

– Конечно, учителем естествознания, – отвечает он. – И вот я здесь.

Раздаются смешки. Ни один из учеников, которых он нарисовал на доске, не хочет стать учителем.

Рука девочки снова поднимается. Он вздыхает:

– Да, Тора?

– Вам нужно нарисовать себя.

Другие голоса тоже присоединяются:

– Да, да.

– Давайте, сэр.

Свободное место на доске только с краю, рядом с Торой. Санти рисует себя: меньше, чем остальные фигуры, кудри сумасшедшего ученого с плешью, как у монаха, принявшего постриг. Первое правило работы с детьми – самому указать на свои слабые стороны, прежде чем это сделают дети. Под изображением он пишет: «Мистер Лопес», в классе раздаются радостные смешки.

Санти кланяется и садится. Ему даже не нужно смотреть в сторону Торы, он и так знает, что ее рука поднята.

– Последний вопрос, и дальше я хочу, чтобы ты приступила к письменной работе.

– Вам нужен шлем космонавта, – говорит она, – иначе вы не сможете дышать.

Санти снова смотрит на доску. Он считал, что у каждого изображения собственная вселенная. А сейчас Тора тянет его в свою вселенную, на орбиту крошечной планеты, которую она исследует.

– Ты совершенно права. – Он быстро рисует кружок у головы своего персонажа. – А теперь все работаем молча.

Санти садится, его странным образом трогает доброта Торы. Он вспоминает об этом в конце дня, когда через пустую игровую площадку проходит на мощеную площадь. Ему кажется, что строения Старого города давят на него вместе с мрачными тучами в небе.

Санти хочет, чтобы его жизнь имела смысл. Вера обычно помогает, когда мир преподносит только статику и шум. Но именно ради подобных моментов, совершенно четких, как если бы чей-то голос говорил прямо в ухо, он и живет. У него не вышло, но вдруг Тора сумеет. И он, вероятно, может стать для нее первым шагом на пути к звездам.

Он понимает, что это ужасная идея. Одна из причин, почему он не завел детей, – чтобы не проецировать на них свои нереализованные стремления. (Другая причина состоит в том, что Элоиза развелась с ним и вернулась во Францию.) Но сейчас, шагая к вывеске с золотым кентавром и усаживаясь за барной стойкой, он убеждает себя, что ситуация иная. Тора уже рассказала ему о своей мечте, и теперь он должен дать девочке понять, что осуществить ее возможно.

Барменша Бригитта ставит перед ним тонкий бокал местного светлого пива. Санти салютует ей бокалом и пьет, рассматривая отражение вывески «Кентавр» в зеркале за барной стойкой. Вокруг льются разговоры на полдесятке языков: отчетливый кёльнский диалект, литературный немецкий, английский, русский и испанский. Эти языки Санти понимает, он даже наверняка сможет повторить услышанное. Знакомые жалобы на плотное движение на Ринге, на новую партию студентов, заполонившую бары Старого города. Он помнит, как сам был таким студентом и вваливался в «Кентавр», даже не подозревая, как раздражает завсегдатаев бара. Кажется невероятным, что теперь завсегдатай – он сам.

Санти обычно встречается здесь с другом Джейми и пропускает несколько бокалов, но сейчас Джейми уехал к семье в Испанию. Санти приканчивает бокал пива и уходит. По привычке он смотрит вверх, но звезды скрыты городскими огнями. Санти идет по вечерним торговым улочкам вокруг Ноймаркта, напевая знакомый мотивчик без слов. Он уже должен чувствовать себя здесь как дома – в этом городе со столькими именами. Köln зовут его местные на немецком, Cologne – учителя международной школы на английском, Colonia – так звучит название города на испанском. Только в испанском языке сохранилось прежнее значение слова – «колония», каковой и был когда-то город, основанный и названный иностранцами. Санти переступает невидимую линию древней римской стены – он тут еще один иностранец, и не завоеватель, а простой прохожий.

Звонит телефон. Это его сестра Аурелия.

– Лита, – произносит он, пересекая широкую, засаженную деревьями кольцевую – Ринг и шагая в Бельгийский квартал.

– Тебе удобно говорить? – спрашивает она искаженным расстоянием голосом.

Пара тысяч километров между ними с тем же успехом могут быть световыми годами.

– Да. Иду домой с работы.

Прохожий бросает взгляд на Санти и плюет в канаву. Это из-за того, что Санти говорит на испанском, или по другой причине, а может, и вовсе причины нет? Мозг Санти начинает кружить в изнуряющем мысленном танце чужака.

– Как новые детки? – спрашивает Аурелия.

– Обычные. – Он себя поправляет. Тора – необычная. – Хотя нет, одна ученица хочет стать астронавтом.

– И что ты ей скажешь? – Сестра Санти сочувственно вздыхает.

– Чтобы шла за своей мечтой.

Аурелия молчит, затем интересуется:

– Хорошо ли это?

Санти не знает, что ответить. «Я бы хотел, чтобы мне такое сказали в свое время». Вместо этого он говорит:

– Она из богатой семьи, учится в международной школе. У нее больше шансов, чем когда-то было у меня.

Прежде чем Аурелия успевает возразить, Санти меняет тему:

– Как там племянница?

Голос Аурелии звучит раздраженно:

– Бог знает. Звонит раз в полтора месяца сообщить, что еще жива.

Санти улыбается, сворачивая на свою улицу:

– Скажи ей, пусть навестит меня как-нибудь.

– Жил бы поближе, не пришлось бы тебя навещать. Мама спрашивает, подался ли ты на ту работу в Альмуньекаре.

Кто бы сомневался, что Аурелия не упустит возможности вернуться к любимой теме.

– Думаю об этом, – вздыхает Санти.

– Значит, нет. – (Он молчит, давая ей возможность продолжить.) – Санти, ты постоянно говоришь, что тебе там не нравится.

– Знаю, – отвечает он.

На самом деле он не рассказал семье и половины. Не рассказал, что спустя почти тридцать лет жизни здесь временами все еще накатывает такая тоска по дому, что дышать нечем. Что дни среди неприветливых, торопливых незнакомцев чужды ему и от этого он все время на грани. Он перекладывает телефон в левую руку и возится с ключами.

– Я просто… Я еще не готов уехать.

Санти кривит душой. На самом деле он не может признаться, что возвращение домой кажется ему неправильным.

– Догадываюсь, в чем дело, – вздыхает Аурелия. – Ты просто не хочешь жить на этой планете.

Он смеется, поднимаясь по лестнице:

– Ты знаешь меня как облупленного.

– Мне пора бежать. Подумай о той работе, хорошо?

Санти обещает, что подумает, жмет отбой, открывает дверь в квартиру и включает свет. Поливает искривленный куст-переросток – неудачный опыт Элоизы вырастить дерево бонсай – и тяжело садится на диван. Он изнурен, но так, что даже не может расслабиться. Фелисетт крадется по полу, исчезает на кухне и вдруг возникает у плеча Санти. Он чешет ей подбородок, наливает себе бокал пива и берется за проверку школьных эссе. Работу Торы Санти убирает вниз стопки, оставляя ее на десерт.

Наконец отодвигает проверенную пачку и берет эссе Торы. Она нарисовала крошечную планету, которую он изобразил на доске, но добавила свои элементы: фиолетовые озера, диковинные деревья, инопланетян с глазами на пальцах ног. Воображение у нее настолько безграничное, что он едва улавливает суть. Санти смотрит на фигуру, торчащую сбоку планеты.

– Доктор Лишкова, надо думать, – шепчет он.

Если смотреть ее глазами, то Тора неуклюжая и долговязая, из-под гермошлема выбиваются палочки, изображающие волосы. В руке она торжественно держит бутылочку с каким-то красным веществом. Санти заглядывает в текст и выясняет, что это «образец». Тора хорошо пишет для своего возраста, разве что использует длинные слова, не вполне понимая их значение.

Он начинает писать комментарий, как вдруг замечает себя. Крошечную фигуру с противоположной стороны планеты, чуть больше кляксы. Он бы и не узнал себя, если бы не подпись буквами, которые вдвое больше миниатюрного изображения.

– Надеюсь, это не намек на мой рост, – шепчет Санти, отхлебывая пива.

«Хорошая работа, – пишет он. – Спасибо, что пригласила меня на свою планету».

Он кладет эссе Торы в стопку и откидывается назад, чувствуя радость, смешанную с меланхолией. Он завидует Торе: не маленьким невзгодам жизни в ее возрасте, а иллюзии бесконечного потенциала. Он снова перечисляет факторы, которые когда-то остановили его: отсутствие денег, провал на экзамене по физике, совет семьи выбрать вариант понадежнее. Санти задается вопросом – что из этого всего было просто отговоркой? Возможно, он сам себе помешал: провалил экзамен, чтобы избежать провала в дальнейшем. Или, возможно, у Бога имелись на него другие планы.

Он засыпает на диване, думая о чудесах: о том человеке, который как-то парил на высоте пятнадцати сантиметров над землей. С широко раскинутыми руками и ничего не выражающим лицом, незнакомец оставался в воздухе совершенно неподвижным.

* * *

На родительском собрании Санти впервые встречает мать Торы, специалиста по сравнительной мифологии, и ее отца, философа с телом боксера.

– Мистер и миссис Лишковы. – Он протягивает руку.

– Доктор Лишка, вообще-то, – поправляет мужчина. Рукопожатие слишком крепкое. – У моей дочери женская форма фамилии.

– Доктор Расмусдоттир, – представляется мать Торы.

– А жена и вовсе отказалась от моей фамилии, – говорит отец Торы и смеется слишком громко.

У матери девочки не чувствуется акцента. Санти подозревает, что она выпускница дорогой международной школы, вроде той, где преподает он сам. Отец Торы, судя по всему, любитель алкоголя. На эту мысль наводит дрожащая рука и чрезмерно оживленная манера доктора Лишки, хрупкая, как оболочка бомбы.

– У вас очень смышленая девочка, – говорит Санти.

– Да, мы знаем, – произносит отец и опять смеется.

– Проблема в том, что она не старается, – замечает мать.

– Почему же? Тора старается, когда ей интересно, – отвечает Санти.

Он не знает, почему защищает свою ученицу, ведь он должен находиться по другую сторону баррикад. В этой ситуации все как-то странно. Санти ощущает себя ребенком, заброшенным в тело мужчины средних лет, который вроде как должен понимать, что делает.

– Понятно, – говорит доктор Лишка. – Вы ведь учитель естествознания?

– Так и есть.

– Да. Мы полагаем, что у Торы больше способностей к гуманитарным наукам – к языку, истории и прочему.

– Да, пишет она хорошо, – соглашается Санти. – Но этот навык можно развивать в самых разных контекстах. Естественные науки позволят Торе заниматься тем, что ей действительно интересно, а также откроют другие возможности.

Родители переглядываются. Доктор Расмусдоттир смотрит на Санти:

– Вы про ее нелепую одержимость космосом?

Санти вздрагивает – он не верит своим ушам. Презрительный тон, закатывание глаз: комично, когда семилетка пародирует родителей, которые ее не понимают. Когда Тора описывала их, Санти полагал, что она преувеличивает.

– Ничего нелепого. – Санти не положено напрямую возражать родителям. Он поправляется: – Я имею в виду, что интерес – важный мотиватор. Я бы посоветовал его поощрять. Ну или хотя бы не слишком препятствовать.

Санти их не переубедил, хотя они кивают и благодарят его перед уходом. Он напоминает себе: если бы Бог давал легкие испытания, в них не было бы смысла.

* * *

На следующий день в утренний перерыв Санти возвращается в класс с кофе и видит Тору, которая рисует, сидя за своей партой. Он наблюдает, как она останавливается и соединяет несколько бледных точек на внутренней стороне запястья.

– Тора, сейчас перемена.

Девочка не отрывается от своего занятия. Санти пробует снова:

– Ты должна быть на воздухе.

– Я хочу остаться здесь.

По правилам он должен отправить ее во двор: он не может прятать ребенка от естественного порядка вещей. Львы охотятся на газелей и безжалостно убивают их. Но Санти, вспоминая недавнюю злость на родителей Торы, бунтует. Он садится рядом с ученицей, и она вздрагивает от удивления. Наклоняет голову и начинает яростно раскрашивать картинку.

– Что ты рисуешь? – спрашивает Санти.

Она смотрит на него голубыми глазами, как стыдливая тропическая рыбка:

– Царство Аида.

– Ух ты!

Санти глядит на ее рисунок: много черного, обломки взорванных зданий и вроде бы кролик с головой ребенка.

– Ты любишь греческие мифы?

– Мама и папа подарили мне книгу с мифами. – Ее лицо ничего не выражает.

Первое очко родителям и классическому образованию.

– Да, это хорошие истории, – говорит Санти. – Интересно узнать, как люди объясняли мир до того, как появилась наука.

Второе очко Санти и звездам.

– Да, – соглашается Тора. – В Древней Греции считалось, что люди продолжают жить после смерти.

– А ты в это не веришь? – хмурится Санти.

Она смотрит на него с совершеннейшим презрением.

– Вы же учитель естествознания, – подчеркивает она и возвращается к адскому пейзажу.

Санти откидывается назад и тщательно подбирает слова:

– Наука не много может сказать нам о том, что происходит после смерти.

– А вот и неправда. – Ученица смотрит на учителя с вызовом. – Мы покрываемся плесенью и разлагаемся, как в том опыте с хлебом, который был на прошлой неделе. А потом становимся скелетами.

– Ты права! – признает Санти. – Но это всего-навсего то, что мы можем наблюдать. Откуда нам знать, что в человеке нет частицы, которая продолжает жить? Частицы, которую мы не видим?

Тора жует карандаш.

– Думаю, нам этого не узнать, – отвечает девочка с раздраженным видом. – Если только не поговорить с кем-то, кто умер.

– Ну, наверное, я умру раньше тебя, – произносит Санти. – Обещаю, если что-нибудь есть после смерти, я постараюсь вернуться и рассказать тебе.

– Спасибо.

Она улыбается, никакой робости не осталось и в помине. В этом возрасте она, кажется, меняется каждую секунду. Но это всего лишь иллюзия – Тора уже та, кем она станет, когда вырастет. Все, что он может сделать, – помочь ей проявиться.

Санти встает:

– Кстати сказать, я планировал экскурсию с классом в «Одиссей».

Тора поднимает на него глаза и смотрит, затаив дыхание:

– Музей приключений?

Он кивает.

– Что думаешь?

Радости на ее лице более чем достаточно.

* * *

«Одиссей» находится на другом берегу реки, в кольце общественных центров и автобанов. Санти ведет разбредающихся детей через мост Гогенцоллернов к гулу соборных колоколов и напоминает себе, зачем вообще это затеял. Ради Торы, думает он решительно в тот самый момент, когда двое детей стараются сорвать один из замков с забора, а третий отстает от группы, чтобы потрогать мертвого голубя.

– Не отставать! – кричит Санти, хлопая в ладоши.

Хвала небесам, они без происшествий спускаются по ступеням, проходят через игровую площадку, усыпанную моделями планет из стекловолокна, и оказываются в шумном фойе музея. Санти оплачивает входные билеты и проводит детей через турникет.

– Встречаемся в кафе в три часа, – успевает сказать он, прежде чем они рассыпаются, как мраморные шарики.

Санти замечает Тору в горчично-желтом шарфе, она убегает одна. Он хочет пойти вслед за ней по музею и отвечать на ее вопросы, но понимает, что только оттолкнет ее. Санти должен позволить Торе найти собственный путь.

Поэтому он в одиночку бродит по залам, разглядывая экспонаты. Санти столько раз тут был, что, попади в это здание бомба, он смог бы реконструировать его целиком, зал за залом: изогнутые стены псевдопланетария, где расположение светящихся огоньков не соответствует ни одному околоземному созвездию; пустые скафандры, выстроенные в ряд, как небесные рыцари. Он видит свое искаженное отражение в шлеме астронавта. Вспоминает о рисунке Торы и улыбается. Сзади появляется чужая фигурка, крошечная в отражении из-за изгиба золоченого пластика.

– Привет, Тора. – Санти оглядывается. – Мне нравится твой шарф.

– Он колючий. – Она недовольно теребит шарф. – Мне папа связал.

Санти пытается представить, как мускулистый философ вяжет дрожащими руками. Он моргает и отвечает:

– Моя мама вяжет крючком.

Тора выглядит озадаченной.

– Ах да, я же не объяснил. Говоря научно, даже таким древним людям, как я, нужны мамы. – Он устало ей улыбается. – Не хочешь походить по музею?

– Я уже все обошла.

– Что-то быстро, – удивленно смотрит на нее Санти.

– Хорошо бы он был побольше, – пожимает плечами девочка.

То, как любознательность ученицы натыкается на границы ее мира, разрывает сердце Санти.

– У тебя, может, есть вопросы?

Она смотрит на их отражения в гермошлеме, хмурит брови:

– Это правда, что если на тебе скафандр и в нем появится отверстие, то кровь вскипит и легкие взорвутся?

Санти изучает ее взволнованное лицо и думает, как лучше ответить.

– Зависит от ситуации, – говорит он. – Если отверстие маленькое, в скафандре начнется медленная декомпрессия. Воздух закончится, и ты уснешь. – Он ободряюще улыбается. – Еще вопросы?

– Вообще-то, да. Я хотела спросить про окна.

– Окна?

Она радостно кивает.

Санти вообще не понимает, куда клонится разговор. Но пока Тора будет объяснять, можно обойти с ней музей по второму кругу. Он ведет ее обратно через зал со скафандрами к планетарию.

– На чердаке у нас есть окно, которое выходит в сад, – начинает Тора. – Ну или должно выходить в сад, потому что располагается с той стороны дома. Но на самом деле нет. Оно выходит куда-то еще.

– Куда-то еще?

Санти слушает краем уха, потому что рассматривает экспонаты на первом этаже планетария, силясь понять, который из них будет интересен Торе. Он останавливается у экрана с надписью «ПРОКСИМА В: БЛИЖАЙШАЯ К ЗЕМЛЕ ЭКЗОПЛАНЕТА». Санти иронично задается вопросом – отвратит ли Тору слово «ближайшая».

– Да, – отвечает Тора, не обращая внимания на остановку Санти и проходя мимо. – Я знаю, потому что там нет куста с белыми цветами, который должен быть под тем окном. Вместо этого там дом, который не похож на настоящий. Больше похож на дом из сна.

– Звучит очень странно.

Санти замедляется, когда они на выходе из планетария упираются в тупик. Перед ними закрытое помещение с желтой вывеской, на которой на двух языках (немецком и английском) написано: «На реконструкции». Санти пытается заглянуть за ограждение, но там темно.

– Простите! – говорит кто-то на английском.

Санти оборачивается и видит высокого мужчину с длинными волосами, на нем ярко-синий плащ. Судя по одежде, это сотрудник музея, своего рода экскурсовод-аниматор, но выражение лица не соответствует должности. Он выглядит озабоченно, словно ему нужно что-то сказать, но он не знает как. Так выглядела Элоиза перед тем, как бросила Санти.

– Боюсь, зал еще не готов, – объясняет мужчина. – Но у нас есть другой, который может вас заинтересовать.

Он указывает вправо, Санти вспоминает, что там была стена, где висело изображение, полученное с телескопа «Кеплер». Теперь дверь в этот зал открыта.

Сотрудник музея косится на них и нервно улыбается. Вероятно, он считает, что Тора – дочь Санти. При мысли о том, что они с Элоизой так и не завели детей, у Санти все переворачивается внутри. Он улыбается:

– Да, мы обязательно заглянем.

Зал маленький и почти пустой, здесь они находят картонную модель Луны и игру с кнопками «Миссия: ракета». Санти направляется к игре, руки в карманах:

– Ух ты! Они и впрямь не поскупились.

Тора присоединяется к нему, все еще поглощенная своей историей.

– Я думала вылезти из того окна и посмотреть, что там, – делится она, запуская игрушечную ракету с небрежной уверенностью, свойственной детям.

– Пожалуй, не стоит этого делать, – говорит Санти, вспоминая, бывали ли у него самого такие яркие сны. Он уверен, что даже если и бывали, то он никогда не рассказывал о них учителям. – Помнишь, что мы узнали о гравитации на прошлой неделе?

Тора закатывает глаза, когда их игрушечный корабль добирается до мезосферы и ракетные ускорители отделяются, как догоревшие свечи.

– Я не упаду, – говорит она. – Но если бы упала, то узнала бы, есть там что-то еще или нет.

Натура ученого. Санти представляет, как родители Торы находят ее лежащей на спине в саду. «Мистер Лопес велел ничего не принимать на веру».

– И вот что я хотела спросить, – продолжает Тора, – есть ли окна, которые ведут в другие места?

– Я тебя не понимаю, – хмурится он. – Ты, наверное, имеешь в виду не ваш сад?

– Нет, – говорит она твердо. – Я имею в виду другие места.

Санти смотрит на кривую траекторию корабля на экране.

– Ты про другие миры?

– Да, про них. – Тора светится.

Санти улыбается. Вот то, ради чего становятся учителями естествознания.

– Вероятно, нет. По крайней мере, не на Земле. В космосе, возможно, есть дыры, через которые можно из одной части Вселенной попасть в другую, отдаленную часть.

– Но мое окно не может ведь быть такой дырой? – хмурится Тора.

– Нет. То, что ты видела, наверное, просто обман зрения.

Она выглядит настолько разочарованной, что Санти спешит добавить:

– Но это ведь тоже интересно! На самом деле очень занятно, когда то, что мы видим, превращается в то, что, нам кажется, мы видим.

– Я знаю, что́ я видела, – не отступается Тора.

Раздается приглушенный сигнал. Экран мигает, требуя следующего действия.

– Смотри, – говорит Санти, радуясь возникшей передышке. – Нам нужно определиться – движемся мы через район катастрофы или перестраиваем маршрут, чтобы обойти его?

Тора тотчас сосредоточивается, встает на цыпочки и вглядывается в экран.

– Мне кажется, безопаснее перестроить маршрут. Но тут написано, что тогда мы будем дольше лететь.

Санти аккуратно подбирает слова. Он знает правильный ответ, ну или, во всяком случае, ответ, который необходим в игре. Но он не хочет учить Тору быть осторожной и всегда выбирать более безопасный путь.

– У нас есть щиты, – указывает Санти. – Может, они и не отразят всё, но дадут нам некоторую защиту. А если идти по длинному пути, то потребуется больше топлива. Но капитан ты. Тебе и решать.

Тора думает, из-за нахмуренных бровей она выглядит старше.

– Мне кажется, нам следует пройти через район катастрофы.

Она заносит палец над кнопкой. Санти чувствует ее сомнения.

– Если получится плохо, можем сыграть снова, – говорит она, нервно смеясь.

– Мне кажется, так нечестно, – возражает Санти. – Я думаю, нам следует сделать выбор и следовать ему.

– А если мы сделаем неправильный выбор? – Тора смотрит на него в ужасе.

– Нет неправильного выбора, случается то, что случается, – отвечает ей Санти.

– Спорю, вы так не скажете, если мы умрем, – шепчет Тора и жмет на кнопку.

Корабль устремляется вперед, а потом экран гаснет. Санти стучит по нему, ударяет по консоли. Ничего не происходит. Тора опускается на колени и трясет кабель.

– Мне кажется, игра сломалась. – Тора поднимается и зовет человека в синем плаще: – Эй, вы где? Мистер… смотритель музея?

Они идут в коридор, но его нигде не видно.

Санти смотрит на часы:

– Наше время вышло.

* * *

В последний день учебного года Тора приходит повидаться с ним. Родители переводят ее в школу с углубленным изучением гуманитарных наук. Санти пытался их переубедить, бросившись на амбразуру всего мироустройства, но потерпел фиаско. Он вежливо сдался, смирившись с тем, что его участие в судьбе Торы окончено.

– Это вам. – Тора кладет открытку ему на стол.

– Благодарю.

Он не открывает ее, боясь, что расчувствуется, Тора не должна видеть его таким.

– Я не хочу идти в новую школу, – произносит она.

Санти переживает один из тех редких моментов, которые можно по пальцам пересчитать. Он видит то, какой Тора станет однажды: высокой, неуклюжей, сердитой, но целеустремленной и способной на что угодно.

– Все будет в порядке, – ободряюще улыбается он. – Однажды ты станешь замечательным астронавтом.

– Кажется, я больше не хочу им быть. – Она сжимает руки.

Санти как будто ранили в сердце.

– Да?

– Хочу стать учителем, как вы.

Она не пойдет за своей мечтой, которая когда-то была и его мечтой, и в этом его вина. Рука Бога превратила его в причину собственного провала. «Это должно стать мне уроком», – думает он, но не знает, каким именно уроком.

– До свиданья, – выдавливает Тора и выбегает.

Санти открывает открытку, ожидая увидеть ее последний рисунок, но ошибается.

Мистер Волк,

спасибо, что были моим любимым учителем. Надеюсь, мы снова увидимся.

С любовью,

Санти кладет открытку в ящик письменного стола. Он уже не раз проходил через подобное: прощания с учениками, когда треск электрического разряда превращается в радиомолчание. Тора, может, и станет скучать по нему на первых порах, но вскоре он окажется на задворках ее жизни, а она сама растворится среди сотен школьников, учившихся когда-то в этом кабинете. Через десять лет, встретив Санти на улице, она повернет обратно, чтобы не столкнуться с ним, вместо того чтобы пытаться неловко восстановить отношения, которые давно закончились. «Надеюсь, мы снова увидимся». Он уже знает, что этого никогда не случится.