Стоит прозвенеть звонку, как школьные коридоры сходят с ума. Ученики несутся горным потоком в оба направления, напоминая монстров из кино. Перемена длится всего четыре минуты. Выходишь из одного класса, берешь книги из своего шкафчика и направляешься в следующий. Четыре минуты – это совсем немного. Я едва успеваю разобраться с комбинацией замка.

В средней школе Бирмингема учатся шестиклассники, семиклассники и восьмиклассники, так что большинство крупнее меня. Я всегда был невысоким и худощавым для своего возраста. Поскольку мой день рождения в августе, я вдобавок младше большинства одноклассников. Это ужасно, потому что я выхожу, и вдруг – БАЦ! – меня сбивает какой-то восьмиклассник, который не смотрит, куда идет. А потом – БУХ! – меня бьет чей-то рюкзак. И снова – БАМ! – я влетаю прямо в шкафчик. Это похоже на автомат для игры в пинбол, а я – маленький серебряный шарик, который все гоняют.

К обеду я буквально чувствую себя избитой боксерской грушей. Хотя сегодня мне наконец-то повезло. Лиам, Тодд, Зак и я наконец-то можем посидеть вместе. Друг Лиама, Дерек, тоже с нами.

Я прямо-таки уверен, что он меня ненавидит. Не знаю почему. Он никогда со мной не соглашается и смотрит так, будто я что-то скрываю. Трое незнакомых мне ребят занимают оставшиеся места.

– Сейчас только третья неделя в школе, но я уже могу точно сказать, что ненавижу миссис Констанс. Кому вообще нужно это естествознание? – говорит Зак.

– Она хуже всех, – соглашается Тодд.

– Точно, – добавляет Лиам.

– Вы все учитесь в одном классе? – интересуюсь я.

– Ну да, у нас несколько уроков вместе, – говорит Тодд. – Почему ты не с нами?

Хочется сказать: «Потому что Бог ненавидит меня», но я пожимаю плечами.

– Не знаю.

– В коррекционном классе с умственно отсталыми? – Зак смеется.

– Нет.

Я роюсь в рюкзаке, чтобы доказать это с помощью своего расписания.

– Или ты один из тех зубрил, которые учатся в классах для отличников? – добавляет Зак. Тодд и Лиам смеются.

Расписание остается в рюкзаке. Я хожу на уроки с тремя классами для отличников. Не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я зубрила.

– Кто хочет поучаствовать в отборе на футбол? – интересуется Дерек.

Лиам, Тодд и Зак поднимают руки. И я тоже:

– Круто!

Мы все даем друг другу пять.

– Ты попробуешься? – спрашивает меня Дерек.

– А почему нет?

– Ты слишком мелкий. Тебя раздавят.

Я чувствую, как гнев подступает к горлу. Дерек всегда ищет способ унизить меня. Но Лиам спрашивает:

– О чем ты?

– Он может быть сэйфти, или пант-возвращающим, или раннинбеком. На этих позициях низкие ребята справляются.

– Ясно, – говорю я, хотя понятия не имею, что это за позиции такие. Я никогда не играл в футбол. Я даже не смотрю его, потому что наш телевизор – отстой. Он едва показывает пару каналов. Но если я научился всему тому, что умею, то и с футболом как-нибудь справлюсь.

– Я видел тебя на физкультуре, – заявляет Дерек. – Тебя все равно раздавят.

– Ты же понимаешь, что ты на полдюйма ниже Огла, верно? – смеется Лиам.

– Нет! – краснеет Дерек. Тодд и Зак прыскают от смеха. И я тоже. Мне нравится видеть Дерека таким злым. Какой же придурок! Я решаю, что пойду на футбол, лишь бы его позлить.

Почти неделю я набираюсь смелости, чтобы попросить маму и Сэма. Если я хочу играть в футбол, мне нужно подписанное разрешение от родителей. Собираюсь спросить сегодня вечером.

Сэм говорит, что готовить – женская работа. А мама не умеет, так что в нашем доме готовлю я. Сегодня был «День двойного купона», поэтому у нас действительно есть продукты. На ужин я готовлю макароны по-флотски. Выкладываю на столе картонные тарелки, сложенные бумажные полотенца, пластиковые стаканчики и металлические приборы. Мама сажает Форда на детский стульчик, а я раскладываю по тарелкам дымящееся мясо и макароны. Влага скапливается у краев тарелок, там, где мясо нагревает поверхность. Я добавляю много соли и перца.

Сэм указывает на меня и говорит:

– Потяни меня за палец.

– Нет, – отвечаю я.

– Ну потяни.

Я тяну его за палец, и он пукает. Форд смеется так сильно, что чуть не давится едой, и мама злится.

Я жую и нервничаю из-за футбола. Не знаю почему. Наверное, потому, что почти каждый раз, когда я прошу о чем-то, мне отказывают. Потом мама еще много недель вспоминает об этом, говоря, какой я эгоист. Я делаю глубокий вдох, но продолжаю есть. Я жду, пока мама прекратит допрос с пристрастием, нашел ли Сэм работу. Затем достаю из кармана футбольную листовку и кладу ее на середину стола.

– Я хочу вступить в футбольную команду.

– Фу-боооллль! – говорит Форд. Он бросает горсть макарон и попадает мне в лицо.

– Мой ма-ма-мальчик, – заикается Сэм. – Хо-хо-хороший бросок.

– Ни в коем случае, – говорит мама. – Ты покалечишься.

– Это не может быть так уж опасно. Все мои друзья ходят на футбол.

– А если бы все твои друзья прыгнули с крыши, ты бы тоже так сделал?

Мама всегда спрашивает такие глупости.

– Если бы от этого было весело, – отвечаю я.

Ответ – решительное «нет».

Нам обоим кажется, что на этом разговору конец, но это не так.

– По-по-погоди, Люсиана, – говорит Сэм. – Если Рекс на-настроен се-серьезно, я его по-поддерживаю. Эт-то лучше, чем постоянно читать к-книги. На-нарастит мышцы, м-может, даже за-заведет по-подружку и пе-перестанет быть таким х-хлюпиком.

Несмотря на то что он меня подкалывает, я удивлен. Сэм никогда не заступается за меня.

Требуется целая минута, чтобы наконец осознать, что он на моей стороне.

– Ага. Он правильно говорит.

– Нет! – взрывается мама. – Я не собираюсь подписывать никаких договоров. Рекс может сломать себе шею из-за какой-то бессмысленной игры.

– Она не-не-не бессмысленная, – говорит Сэм. – Это по-по-поможет парню завести дру-друзей.

– Я СКАЗАЛА «НЕТ»! – кричит она, хлопая ладонями по столу.

– Почему «нет»?! – кричу я в ответ. – Ты никогда ничего мне не позволяешь. Позволь мне хоть это. Пожалуйста!

Синяк под глазом наконец-то прошел, но я готовлюсь к новому, когда замечаю сердитый взгляд мамы.

– Дай ты ему по-по-пробовать, – говорит Сэм.

– Пожалуйста, мам, я буду делать все, что ты захочешь. Я буду хорошо учиться, убирать в доме и…

– Я сказала «нет», – шипит она. – Кому вообще нужен спорт?!

– М-м-мне.

– О, вспоминаешь, как был рестлером? И что из этого вышло? Не вижу, чтобы ты сейчас зарабатывал на этом какие-то деньги.

– Сле-следи за языком, женщина.

– Или что?! Не угрожай мне! Ладно! Пусть поиграет! Кто за это заплатит? А? Кто заплатит за шлемы, накладки и форму? А? Кто будет возить его на игры? Кто будет присматривать за Фордом, когда нам нужно будет работать, а Рекс будет играть в футбол? Няня? И кто будет ей платить? А что, если Рекс получит травму? А? А?! У нас нет работы, не говоря уже о страховке. Кто будет оплачивать больничные счета, когда он сломает себе шею, а мне придется подтирать ему задницу?!

– Тебе не придется подтирать мне задницу, – говорю я, пытаясь разрядить ситуацию. Поздно. Сэм и мама на взводе.

– Так кто же за все это заплатит?! – кричит она. – Ответь мне!

– Я-я-я заплачу, – говорит Сэм.

Не уверен, кто шокирован больше – мама или я.

И тут мамин взгляд становится ледяным. Ее губы кривятся в жестокой улыбке.

– Как ты собираешься за это расплачиваться, а? Ты неудачник и бездельник. Одни воспоминания. Денег у тебя нет. Даже работы у тебя нет.

Сэм отшвыривает стол. Я едва успеваю увернуться. Бумажные тарелки и столовые приборы разлетаются в разные стороны, макароны по-флотски забрызгивают белые стены. Никогда раньше не видел, чтобы стол лежал на боку. Это вызывает страх, как будто гравитация изменилась или это все жуткий сон.

После этого все происходит очень быстро. Сэм оказывается перед мамой. Он кричит, перестав заикаться. Но мама не отступает. Ей не страшно. Она наслаждается. Теперь она смотрит ему в лицо. Показывает пальцем, тычет в лицо, в грудь. Мама так сильно кричит, что брызжет слюной. О своей матери, холодной как лед, об отце-алкоголике, о том, какой же он неудачник, что ей нужен настоящий мужчина, который сможет оплачивать счета.

Моя мама точно знает, что сказать, чтобы обидеть.

Я замечаю, что у Форда текут слезы, его плач теряется в шуме криков Сэма и мамы, и тут я прихожу в себя. Это не сон.

Я беру брата на руки и несу к себе в комнату. Я закрываю дверь как раз вовремя, чтобы нам не пришлось видеть того, что происходит дальше.

За тонкой пластиковой дверью мы слышим это, чувствуем это. Слышим драку, как крики сменяются глухими ударами и судорожными вдохами. Чувствуем, как пол сотрясается от борьбы и ударов ногами, кто-то пытается удержаться и падает. Чувствуем, как два тела падают на пол, и слышим женский болезненный стон. И хотя это кажется невозможным, я слышу, как в двадцати футах от меня кулак разрезает воздух и опускается снова и снова.

Я включаю радио, чтобы заглушить шум. Я строю для Форда крепость из подушки. У меня нет больших красивых подушек или плюшевых диванных валиков – только одна старая подушка, на которой я сплю. Еще после последнего переезда у меня остались картонные коробки. Я беру кнопки, прикрепляю ими свои простыни к стенам, создавая новые стены, переулки и крыши так, чтобы мы спрятались в этом лабиринте. Я громко рассказываю, что построил для брата величественный замок, описываю каждый кирпичик, барьер и оружие, которые защитят его от монстров снаружи.

Укрывшись одеялами и возведенными стенами, спрятавшись глубоко в своем спальном мешке, я включаю фонарик и прижимаю Форда к себе. Я рассказываю ему выдуманные истории о далеких мирах, пока он наконец не засыпает. Пытаясь отключиться, я все еще слышу шум битвы за стенами замка. Я стараюсь не двигаться и не плакать, чтобы не разбудить брата.

За себя я не переживаю. Я переживаю за Форда. И за свою маму. Обычно ссоры происходят не из-за меня. На этот раз – из-за меня.

Утром я нахожу перевернутую мебель. У стула не хватает ножки, а лампа разбита. Остатки вчерашнего ужина все еще разбросаны повсюду, но все это засохло и покрылось коркой.

На стене огромная вмятина, похожая на картину-абстракцию. Вмятина размером с мою маму.

Мой документ разорван на сотни кусочков и разбросан по всей гостиной, как конфетти.

Когда мама выходит, чтобы сварить себе кофе, она не произносит ни слова. Она смотрит на меня так, как смотрит на меня Дерек. Как на нечто мерзкое. Нечто отвратное и тошнотворное. Нечто отталкивающее и жалкое. Нечто раздражающее. Мешающее. Так смотрят на собачьи какашки на подошве.

Хочется ненавидеть маму за то, что она ненавидит меня. Хочется закричать, сказать ей, что я буду заниматься футболом, нравится ей это или нет. Хочется сказать ей, что пора повзрослеть и вести себя как взрослый человек, найти работу и перестать портить мне жизнь. Я хочу сказать все это и даже больше. Но я этого не делаю.

Я просто пытаюсь обнять ее.

Она отталкивает меня. Затем пристально смотрит сквозь красную вспухшую щеку и синяк под глазом. Шевеля разбитой губой, она спрашивает: «Ну что, доволен?»