Дневной свет угасал. Западное небо пылало красным, и его свет отражался зловещей, зыбкой рябью по всему заливу. Корабли мятежников вели огонь по трем британским шлюпам, но, как и накануне, ни один не пытался прорвать линию Моуэта и войти в гавань. Они стреляли издалека, целясь в недвижное, окрашенное багрянцем, пронзенное мачтами облако порохового дыма, окутывавшее королевские корабли.

С кораблей мятежников донеслось «ура», когда они увидели, как на Кросс-Айленде спускают флаг. Каждый знал, что это значит. Британцы потеряли батарею к югу от входа в гавань, и теперь американцы могли устроить там свою собственную — батарею, которая окажется вплотную к линии Моуэта и сможет безжалостно молотить по его трем кораблям. Южный бастион гавани, Кросс-Айленд, был захвачен, и, пока солнце истекало на западе алым огнем, а корабли мятежников все еще посылали свои ядра в сторону далеких шлюпов, ополченцев майора Дэниэла Литтлфилда на веслах вели к северному бастиону.

Этим бастионом был Дайс-Хед, высокий скалистый утес, на котором ждали красномундирники и откуда батарея шестифунтовых орудий вела огонь по обстреливающим их кораблям. Вечер был так спокоен, что дым от орудий висел в деревьях. Ветерка едва хватало, чтобы двигать американские корабли, изрыгавшие пламя, книппели, цепные ядра и обычные ядра в сторону трех шлюпов Моуэта. Но причуда этого слабого ветерка, внезапное дуновение летнего воздуха, продлилась ровно столько, чтобы сдуть дым с корабля Его Величества «Олбани», стоявшего в центре линии Моуэта, и шотландский капитан, стоя на своей кормовой палубе, увидел баркасы, отходившие от американских транспортов и направлявшиеся к утесу.

— Мистер Фробишер! — крикнул Моуэт.

Первый лейтенант «Олбани», наблюдавший за орудиями правого борта, повернулся к капитану.

— Сэр?

Над головой просвистело снаряд. Это был книппель или цепное ядро, решил Моуэт по звуку. Мятежники, казалось, целились в основном в его такелаж, но артиллеристы их были никудышными, и ни один из шлюпов не получил значительных повреждений. Несколько вант и фалов были перебиты, корпуса поцарапаны, но шлюпы не потеряли ни людей, ни орудий.

— К берегу приближаются шлюпки, — крикнул Моуэт Фробишеру, — видите их?

— Так точно, сэр, вижу!

Фробишер хлопнул по плечу командира орудия. Канонир был мужчиной средних лет с длинными седыми волосами, заплетенными в косичку. Уши его были обмотаны шарфом. Он увидел, куда указывает Фробишер, и кивнул, показывая, что понял, чего от него хотят. Его пушка, девятифунтовая, уже была заряжена ядром.

— Выкатывай! — приказал он, и его расчет схватился за откатные тали и потащил орудие так, что дуло высунулось из-за борта. Он крикнул своим оглохшим от стрельбы людям, чтобы те развернули тяжелый лафет, что они и сделали с помощью длинных ганшпугов[30], которые царапали тщательно отдраенную холистоуном[31] палубу Моуэта.

— Не думаю, что мы попадем в этих мерзавцев, — сказал командир орудия Фробишеру, — но, может, хотя бы намочим их.

Он уже не видел вражеских гребных лодок, потому что порыв ветра стих, и густой едкий дым снова окутал «Олбани», но прикинул, что его пушка нацелена, в общем и целом, в верном направлении. Канонир проткнул тонким протравником запальное отверстие, чтобы пробить холщовый картуз с порохом в казенной части, затем вставил пальник — перо, набитое порохом, — в проделанное отверстие.

— Отойти, черти! — взревел он и поднес огонь к перу.

Орудие раскололо вечерний воздух своим грохотом. Дым, густой, как лондонский туман, взвился вверх, наполнив воздух едкой вонью. В дыму метнулось пламя, на миг осветив его, и тут же погасло. Пушка отпрыгнула назад, колеса лафета взвизгнули, и откат остановили лишь натянувшиеся до отказа брюки.

— Банник! — крикнул командир орудия, затыкая запальное отверстие большим пальцем в кожаном наперстке.

— Дайте по этим шлюпкам еще один выстрел, — крикнул Фробишер, перекрывая грохот орудий, — а потом снова цельтесь в их корабли.

— Так точно, сэр!

Пушки стреляли по американским кораблям, маневрировавшим в трех четвертях мили к западу. Шлюпки находились примерно на том же расстоянии, так что командиру орудия не пришлось менять и без того малый угол возвышения ствола. Он использовал заряд в четверть веса ядра, два с четвертью фунта пороха, и ядро покинуло дуло со скоростью девятьсот восемьдесят футов в секунду. Оно потеряло часть скорости, преодолев четыре тысячи триста футов, прежде чем удариться о воду, но на это расстояние ему потребовалось меньше пяти секунд. Оно шлепнулось о волну, отскочило невысоко вверх и затем, оставляя за собой веер брызг ударило в баркас майора Литтлфилда точно в мидель.

Генералу Уодсворту, наблюдавшему с «Бетайи», показалось, что головной баркас просто разлетелся на куски. В воздух взлетели доски обшивки, человека перевернуло в воздухе, вскипела белая вода, а затем не осталось ничего, кроме плавающих весел, разбитых обломков дерева и людей, барахтающихся, чтобы удержаться на плаву. Другие баркасы поспешили на помощь, вытаскивая пловцов из воды, пока второе ядро безвредно шлепнулось рядом.

Баркасы прекратили грести к утесу. Уодсворт ожидал, что они высадятся, а затем вернутся, чтобы забрать еще людей, он и сам планировал сойти на берег с этой второй группой, но вместо этого гребные лодки развернулись и направились обратно к транспортам.

— Надеюсь, Литтлфилд не ранен, — сказал Уодсворт.

— Чтобы свалить майора, потребуется нечто большее, чем ядро, сэр, — весело заметил Джеймс Флетчер. Флетчер теперь был прикомандирован к штабу Уодсворта в качестве неофициального адъютанта и местного проводника.

— Должен полагать, Литтлфилд решил не высаживаться, — сказал Уодсворт.

— Трудно сражаться, когда промок до нитки, сэр.

— И то верно, — с улыбкой ответил Уодсворт, а затем утешил себя мыслью, что угроза утесу, похоже, достигла своей основной цели — помешать британцам послать подкрепление или контратакующий отряд на Кросс-Айленд.

Свет быстро угасал. Восточное небо уже потемнело, хотя звезд еще не было видно, и с заходом дня затихла и стрельба. Американские военные корабли медленно возвращались к своей якорной стоянке, в то время как люди Моуэта, не пострадавшие в вечерней дуэли, крепили свои орудия. Уодсворт, облокотившись на планширь «Бетайи», смотрел вниз на темные лодки, приближавшиеся к шлюпу.

— Майор Литтлфилд! — окликнул он. — Майор Литтлфилд! — позвал он снова.

— Он утонул, сэр, — донесся в ответ голос.

— Что с ним?

— Он и еще двое, сэр. Погибли, сэр.

— О боже милостивый, — сказал Уодсворт.

На берегу, на вершине утеса, сквозь деревья виднелся огонь. Может, кто-то заваривал чай или готовил ужин.

А майор Литтлфилд был мертв.

* * *

— Трагично, — произнес генерал Ловелл, когда Уодсворт сообщил ему о смерти Дэниэла Литтлфилда, хотя Уодсворт не был до конца уверен, что командующий вообще его слушал. Вместо этого Ловелл разглядывал британский флаг, который доставил на борт «Салли» приземистый сержант-морпех. — Разве не великолепно! — воскликнул Ловелл. — Я думаю, мы представим его Генеральному суду. Наш первый трофей, Уодсворт!

— Первый из многих, что ваше превосходительство отправит в Бостон, — заметил преподобный Джонатан Мюррей.

— Это подарок от морпехов, — невозмутимо вставил сержант.

— Вы так и сказали, так и сказали, — с ноткой раздражения произнес Ловелл, а затем улыбнулся. — И вы должны передать капитану Уэлчу мою самую искреннюю благодарность. — Он взглянул на стол, заваленный бумагами. — Уберите-ка на минуту эти документы, Марстон, — приказал он своему секретарю и, когда на столе не осталось ни бумаг, ни чернил, ни перьев, расстелил флаг под мягко качающимися фонарями. Уже стемнело, и каюту освещали четыре фонаря. — Клянусь душой! — Ловелл отступил назад, любуясь трофеем. — В Фанел-холле это будет выглядеть впечатляюще!

— Вы могли бы подумать о том, чтобы отправить его жене майора Литтлфилда, — сказал Уодсворт.

— Его жене? — спросил Ловелл, очевидно озадаченный этим предложением. — На кой чёрт ей британский флаг?

— Как напоминание о доблести ее мужа?

— Ох, вы обязательно напишете ей, — сказал Ловелл, — и заверите, что майор Литтлфилд пал за дело свободы, но не думаю, что ей нужен вражеский флаг. Право же, не думаю. Он должен отправиться в Бостон. — Он повернулся к сержанту-морпеху. — Благодарю вас, мой славный малый, благодарю! Я непременно сообщу коммодору о моем одобрении.

Ловелл созвал свой военный штаб. Джон Марстон, секретарь, делал записи в книге приказов, Уодсворт перелистывал списки ополченцев, а полковник Дэвис, офицер связи с транспортными судами, подсчитывал имеющиеся для высадки малые суда. Преподобный Мюррей участливо улыбался, а майор Тодд чистил пистолет клочком фланели.

— Вы передали мои приказы артиллерийскому полку? — потребовал Ловелл ответа у Тодда.

— Так точно, сэр, — ответил Тодд, а затем дунул на огниво пистолета, чтобы смахнуть пыль.

— Полковник Ревир понимает необходимость спешки?

— Я ему эту необходимость предельно ясно изложил, сэр, — терпеливо ответил Тодд.

Полковнику Ревиру было приказано доставить орудия на только что захваченный Кросс-Айленд, которую теперь должен был защищать гарнизон из матросов с «Провиденса» и «Палласа» под командованием Хойстида Хакера.

— Значит, пушки полковника Ревира должны быть готовы уже к рассвету? — спросил Ловелл.

— Не вижу причин, почему бы и нет, — сказал Уодсворт.

— И это должно помочь нам разобраться с вражескими судами, — счастливо произнес Ловелл, — и тем самым открыть нам путь к успеху. А, Филмер! Благодарю!

Филмер, слуга, принес ужин из бекона, бобов и кукурузного хлеба, который Ловелл и его соратники съели за столом, а захваченный флаг послужил генералу удобной салфеткой для жирных рук.

— Морпехи вернулись на свои корабли? — спросил Ловелл.

— Так точно, сэр, — ответил Уодсворт.

— Хотя, полагаю, нам снова придется обращаться к коммодору с просьбой предоставить нам их, — смиренно произнес Ловелл.

— Они довольно грозная сила, — сказал Уодсворт.

На обычно серьезном лице Ловелла появилась озорная полуулыбка.

— Вы слышали, что морские офицеры направили коммодору письмо? Боже мой! Они упрекнули его за то, что он не вошел в гавань! Можете себе такое представить?

— Письмо демонстрирует похвальное рвение патриотов, сэр, — ровным тоном ответил Уодсворт.

— И оно, должно быть, поставило его в неловкое положение! — сказал Ловелл, явно довольный этой мыслью. — Бедняга, — дежурно добавил он, — но, возможно, этот упрек подстегнет его к большим усилиям?

— Будем молиться, — сказал преподобный Мюррей.

— Будем молиться, чтобы это не сделало его еще упрямее в делах, — сказал Уодсворт, — особенно учитывая, что нам понадобятся его морпехи, когда мы всерьез начнём высадку.

— Полагаю, они нам понадобятся, — неохотно произнес Ловелл, — если коммодор, конечно, согласится.

— Это значит, что для высадки всех его морпехов потребуется дюжина баркасов, — сказал Дэвис, — а у нас и так не хватает шлюпок.

— Мне очень не нравится идея высаживаться по частям, — сказал Ловелл, очевидно, забавляясь мыслью атаковать без морпехов и таким образом оставить всю славу победы ополчению.

— Почему бы не использовать одну из шхун поменьше? — предложил Уодсворт. — Я видел, как они ходят на веслах. Уверен, мы могли бы подвести одну такую достаточно близко к берегу, а шхуна вместит не меньше сотни человек.

Дэвис обдумал это решение и кивнул.

— У «Рэйчел» небольшая осадка, — сказал он.

— А морпехи нам действительно нужны, — многозначительно произнес Уодсворт.

— Полагаю, что да, нужны, — допустил Ловелл. — Что ж, мы запросим их содействия. — Он помолчал, постукивая ножом по оловянной тарелке. — Когда мы захватим форт, — задумчиво произнес он, — я не хочу, чтобы кто-то из красномундирников сбежал на север через перешеек. Нам стоит разместить там силы? Заслон?

— Использовать индейцев? — предложил майор Тодд, и в его очках отразился свет фонаря. — Британцы боятся наших дикарей.

— Они слишком ценны как бойцы, — поспешно возразил Уодсворт, — я хочу, чтобы они участвовали в штурме.

— Ценны, может быть, когда трезвы, — сказал майор Тодд с видимым содроганием, — но сегодня утром они снова были невменяемы.

— Индейцы? — переспросил Ловелл. — Они были пьяны?

— В бесчувственном состоянии, сэр. Ополченцы поят их ромом для потехи.

— Дьявол среди нас, — мрачно произнес Мюррей, — и должен быть искоренен.

— Должен, непременно, капеллан, — сказал Ловелл и посмотрел на Марстона. — Так что добавьте приказ в сегодняшние распоряжения. Чтобы никто не давал ром индейцам. И, конечно, добавьте упоминание с сожалением о смерти майора… — он запнулся.

— Литтлфилда, — подсказал Уодсворт.

— Литтлфилда, — продолжил Ловелл, словно паузы и не было. — Бедный Литтлфилд. Он ведь был из Уэллса, не так ли? Славный город. Может, его люди смогут перекрыть перешеек? О, и, Марстон, отметьте как-нибудь морпехов, хорошо? Мы должны воздавать хвалу там, где она заслужена, особенно если собираемся снова просить их помощи.

Он промокнул жир на тарелке куском хлеба и отправил его в рот как раз в тот момент, когда в дверь каюты раздался резкий стук. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь распахнулась, и на пороге появился возмущенный полковник Ревир. Он подошел к торцу стола и уставился на Ловелла, который с набитым ртом смог лишь радушно махнуть ему рукой.

— Вы приказали мне сойти на берег с орудиями, — обвиняющим тоном произнес Ревир.

— Так и есть, — кое-как выдавил Ловелл сквозь еду, — так и есть. Они уже установлены?

— Вы же не всерьез хотите, чтобы я сошел на берег, — сказал Ревир с явным негодованием. Он бросил бесстрастный взгляд на своего врага, майора Тодда, а затем снова посмотрел на генерала.

Ловелл с некоторым недоумением воззрился на командира своего артиллерийского обоза.

— Нам нужны орудия на Кросс-Айленде, — сказал он наконец, — и новая батарея. Ваша задача, несомненно, и состоит в том, чтобы их установить?

— У меня есть обязанности, — напористо заявил Ревир.

— Да, полковник, разумеется, есть, — сказал Ловелл.

— Ваша первая обязанность оборудовать батарею на острове, — решительно произнес Уодсворт.

— Я не могу быть везде одновременно, — заявил Ревир Ловеллу, игнорируя Уодсворта, — это невозможно.

— Полагаю, мои приказы были предельно ясны, — сказал генерал, — и требовали от вас доставить необходимые орудия на берег.

— А я вам говорю, у меня есть обязанности! — запротестовал Ревир.

— Мой дорогой полковник, — сказал Ловелл, откидываясь от стола, — я хочу видеть батарею на Кросс-Айленде.

— И вы ее получите! — твердо сказал Ревир. — Но это не дело полковника — расчищать землю, рыть погреба для боеприпасов или рубить деревья для чистого сектора обстрела!

— Нет-нет, конечно нет, — сказал Ловелл, поежившись от гнева Ревира.

— В обязанности полковника как раз и входит задача оборудовать батарею и командовать ею, — сказал Уодсворт.

— Будет у вас батарея! — прорычал Ревир.

— Тогда я буду доволен, — успокаивающе сказал Ловелл.

Ревир несколько мгновений молча сверлил генерала взглядом, затем, резко кивнув, развернулся и вышел. Ловелл прислушался к тяжелым шагам на трапе, затем тяжело вздохнул.

— Что, ради всего святого, это была за сцена?

— Не могу сказать, — ответил Уодсворт, озадаченный не меньше Ловелла.

— Этот человек — смутьян, — язвительно бросил Тодд, метнув обвиняющий взгляд на Уодсворта, который, как он знал, одобрил назначение Ревира командовать артиллерией.

— Уверен, что это какое-то недоразумение, — сказал Ловелл. — Он славный малый! Разве это не он прискакал предупредить вас о британцах в Лексингтоне? — спросил он Уодсворта.

— Он и еще по меньшей мере двадцать человек, — ответил Тодд прежде, чем Уодсворт успел откликнуться. — И как вы думаете, кто был единственным всадником, не сумевшим добраться до Конкорда? Мистер Ревир, — он злорадно подчеркнул «мистер», — был схвачен британцами.

— Я действительно помню, как Ревир принес нам весть о приближении регулярных войск, — сказал Уодсворт, — он и Уильям Дауэс.

— Ревир был схвачен британцами? — переспросил Ловелл. — Вот, бедняга.

— Враги отпустили его, сэр, — сказал Тодд, — но оставили себе его лошадь, продемонстрировав тем самым тонкое понимание истинной ценности мистера Ревира.

— Ну полно, полно, — пожурил своего бригад-майора Ловелл. — Почему вы его так не любите?

Тодд снял очки и протер их краем флага.

— Мне кажется, сэр, — сказал он, и тон его голоса указывал, что он отнесся к вопросу генерала со всей серьезностью, — что основы военного успеха — это прежде всего организация и взаимодействие.

— Вы самый организованный человек из всех, кого я знаю! — вставил Ловелл.

— Благодарю вас, сэр. Но полковник Ревир, сэр, не терпит, когда им командуют. Он полагает, я думаю, что командовать должен он сам. Он пойдет своим путем, сэр, а мы — своим, и не будет у нас ни взаимодействия, ни организации. — Тодд аккуратно водрузил очки обратно на уши. — Я служил с ним, сэр, в артиллерии, и там были постоянные трения, раздражение и конфликты.

— Он дельный, — неуверенно произнес Ловелл, а затем более энергично: — Все уверяют меня, что он дельный.

— В своих собственных интересах — да, — сказал Тодд.

— И он хороший артиллерист, — твердо заявил Уодсворт.

Тодд посмотрел на Уодсворта и, помедлив, ответил:

— Очень на это надеюсь, сэр.

— Он патриот! — тоном, не терпящим возражений, произнес Ловелл. — Этого никто не может отрицать! А теперь, джентльмены, за работу.

Луна была полной, и ее свет серебрил гладь залива. Отлив уносил воды Пенобскота в бескрайний Атлантический океан, а на Кросс-Айленде мятежники рыли новое укрепление для орудий, которым предстояло вести обстрел кораблей Моуэта.

А на утесе ждали пикеты красномундирников.

* * *

Генерал Маклин был несказанно благодарен за два дня передышки, которые предоставили ему мятежники. Вражеский флот прибыл в воскресенье, теперь был поздний вечер вторника, а атаки на форт Георга все еще не было, что дало ему возможность установить еще два орудия и поднять бруствер еще на два фута. Он слишком хорошо знал, насколько уязвима его позиция. Он смирился с этим. Но он сделал все, что мог.

Этой ночью он стоял у ворот форта Георга, которые представляли собой не более чем заграждение из хвороста, отодвигаемое двумя часовыми. Он смотрел на юг, любуясь лунным отблеском на воде гавани. Жаль, что артиллеристов выбили с их батареи на Кросс-Айленде, но Маклин всегда знал, что эта позиция не подлежит обороне. Кто защищает все, не защищает ничего. Строительство той батареи поглотило людей и время, которые лучше было бы потратить на укрепление форта Георга, но Маклин не жалел о сделанном. Батарея сыграла свою роль, удержав американские корабли от входа в гавань и тем самым выиграв последние два дня, но теперь, полагал Маклин, корабли мятежников пойдут на штурм, а с ними придет и их пехота.

— У вас задумчивый вид, сэр, — лейтенант Мур подошел к генералу у ворот.

— Разве вы не должны спать?

— Должен, сэр. Но это всего лишь сон.

Маклин улыбнулся.

— Когда вам на пост?

— Еще только через два часа, сэр.

— Тогда, может, составите мне компанию, — предложил генерал и повел на восток. — Вы слышали, враг снова приближался к утесу?

— Майор Данлоп сказал мне, сэр.

— И снова отступил, — проговорил Маклин, — что наводит меня на мысли о том, что они пытаются нас обмануть.

— Или им просто не хватает духу атаковать, сэр?

Маклин покачал головой.

— Никогда не недооценивайте врага, лейтенант. Относитесь к любому противнику так, будто у него на руках все козыри, и тогда, когда он вскроет карты, вас не ждет неприятный сюрприз. Я думаю, наш враг хочет, чтобы мы поверили, будто он будет штурмовать утес, и тем самым заставит нас стянуть туда войска, тогда как на самом деле он планирует высадиться в другом месте.

— Тогда поставьте меня в другое место, сэр.

— Вы останетесь на утесе, — твердо сказал Маклин.

Генерал решил усилить линию пикетов, обращенную на север, к болотистому перешейку, который соединял Маджабигвадус с материком, ибо все еще считал это направление наиболее вероятным для атаки врага. Эта линия пикетов должна задержать мятежников, а сплетения засеки удержат их еще несколько мгновений, но в итоге они неизбежно прорвут обе эти линии обороны и ринутся на форт.

— Если враг все же высадится на перешейке, — сказал он Муру, — я отзову ваш пикет, и вы поможете защищать форт.

— Да, сэр, — смиренно ответил Мур.

Он одновременно и боялся битвы и жаждал ее. Если главный бой завтра развернется у перешейка, если бой вообще случится завтра, Мур хотел быть там, но он знал, что не переубедит Маклина, и потому не пытался.

Двое мужчин, один — совсем юный, другой — ветеран войн во Фландрии и Португалии, шли по тропе к северу от кукурузного поля Хэтчей. В окнах дома доктора Калфа, цели их проуглки, ярко горел свет. Доктор, должно быть, увидел их приближение в лунном свете, потому что распахнул дверь прежде, чем Маклин успел постучать.

— У меня дом полон женщин, — угрюмо приветствовал их доктор.

— Некоторым везет больше, чем другим, — сказал Маклин. — Добрый вечер, доктор.

— Есть чай, я полагаю, — сказал Калф, — или предложить вам что-нибудь покрепче?

— Чай выпьем с удовольствием, — ответил Маклин.

На кухне собралось с дюжину женщин. Здесь была жена доктора, две дочери полковника Голдтуэйта, девушки Бэнкс и Бетани Флетчер. Они сидели на стульях и табуретах вокруг большого стола, заваленного лоскутами ткани. Было очевидно, что вечернее собрание подходит к концу, потому что женщины убирали свою работу в сумки.

— Кружок рукоделия? — спросил Маклин.

— Война не останавливает женскую работу, генерал, — ответила миссис Калф.

— Её ничто не останавливает, — сказал Маклин.

Женщины, казалось, шили и чинили детскую одежду, и Маклин вспомнил, как его собственная мать каждую неделю ходила в такой же кружок. Женщины разговаривали, рассказывали истории, а иногда пели, штопая и вышивая.

— Я рад, что вы все здесь, — сказал Маклин, — потому что я пришел предупредить доброго доктора, что завтра ожидаю атаки мятежников. Ах, благодарю вас, — последнее относилось к служанке, которая принесла ему кружку чая.

— Вы уверены насчет завтра? — спросил доктор Калф.

— Я не могу говорить за врага, — сказал Маклин, — но на его месте я бы пришел завтра. — По правде говоря, будь Маклин на месте врага, он бы атаковал уже давно. — Я хотел сказать вам, — продолжал он, — что в случае штурма вы должны оставаться в домах. — Он обвел взглядом встревоженные, освещенные лампой лица за столом. — Всегда велик соблазн поглядеть на бой, но в суматохе, леди, лицо, увиденное сквозь дым, можно по ошибке принять за вражеское. У меня нет причин полагать, что мятежники захотят захватывать ваши дома, так что за своими стенами вы должны быть в безопасности.

— А в форте мы не будем в большей безопасности? — спросил доктор Калф.

— В предстоящей бою это самое неподходящее место, — твердо сказал Маклин. — Пожалуйста, все оставайтесь дома. Чай превосходный!

— Если мятежники… — начала миссис Калф, но осеклась.

— Захватят форт? — услужливо подсказал Маклин.

— Они найдут наши присяги верности, — сказала миссис Калф.

— И отомстят тем, кто их принёс, — добавила Джейн Голдтуэйт, которую все по давно забытой причине звали Лил.

— Мистер Мур, — Маклин посмотрел на молодого лейтенанта, — если падение форта станет вероятным, вы будете отвечать за сожжение присяг.

— Я бы предпочел убивать врагов, штурмующих форт, сэр.

— Уверен, что так, — сказал Маклин, — но сначала вы уничтожите присяги. Это приказ, лейтенант.

— Да, сэр, — пристыженно ответил Мур.

Более шестисот местных жителей прибыли в Маджабигвадус и подписали присягу на верность королю Георгу, и Лил Голдтуэйт была права в своём предположении о том, что мятежники захотят отомстить этим людям. Десятки семей, живших у реки, уже были изгнаны из своих домов в Бостоне и его окрестностях, и теперь им грозило еще одно выселение. Маклин улыбнулся.

— Но мы ставим телегу впереди лошади, леди. Форт еще не пал, и, уверяю вас, мы сделаем все возможное, чтобы отразить атаки врага.

Это было неправдой. Маклин не собирался стоять до последнего. Такая оборона была бы героической, но совершенно бессмысленной.

— Здесь есть люди, которые охотно встали бы с вами на стены, — сказал доктор Калф.

— Я благодарен, — ответил Маклин, — но такой поступок подвергнет ваши семьи ненужному риску, поскольку гнев врага может обратиться на них, а я бы предпочел, чтобы этого не случилось. Пожалуйста, все оставайтесь в своих домах.

Генерал допил чай, после чего они с Муром вышли. На мгновение они задержались в саду доктора, глядя на мерцание лунного света на воде гавани.

— Думаю, завтра будет туман, — сказал Маклин.

— Воздух теплый, — заметил Мур.

Маклин посторонился, когда из дома вышла группа женщин. Он поклонился им. Девушки Бэнкс, обе юные, возвращались в дом своего отца на западной окраине деревни, под стенами форта, а Бетани Флетчер шла прямиком вниз по склону, к дому своего брата.

— Давно не видел вашего брата, мисс Флетчер, — сказал Маклин.

— Он ушел на рыбалку, сэр, — ответила Бетани.

— И не вернулся? — спросил Мур.

— Он иногда отсутствует по неделе, — смущенно проговорила Бетани.

— Мистер Мур, — сказал Маклин, — у вас есть время проводить мисс Флетчер до дома, прежде чем заступить на пост?

— Да, сэр.

— Тогда, прошу вас, сделайте это.

— Мне ничего не угрожает, сэр, — сказала Бетани.

— Уважьте желание старика, мисс Флетчер, — произнес генерал, затем поклонился. — И желаю вам доброй ночи.

Мур и Бетани молча спускались по склону. До маленького домика было недалеко. Они остановились у поленницы, оба чувствуя неловкость.

— Спасибо, — сказала Бетани.

— К вашим услугам, мисс Флетчер, — ответил Мур, но не двинулся с места.

— Что случится завтра? — спросила Бетани.

— Может, ничего.

— Мятежники не станут атаковать?

— Думаю, они должны, — сказал Мур, — но это их решение. Им следует атаковать в ближайшее время.

— Следует? — переспросила Бетани. Лунный свет посеребрил ее глаза.

— Мы послали за подкреплением, — сказал Мур, — хотя придет ли оно, я не знаю.

— Но, если они атакуют, — сказала Бетани, — будет бой?

— Для этого мы здесь, — ответил Мур и почувствовал, как у него екнуло сердце при мысли, что завтра он узнает, что такое настоящая солдатская служба. А может, сердце екнуло оттого, что он смотрел в глаза Бетани в лунном свете. Он хотел что-то сказать ей, но мысли путались, а язык не слушался.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Молли Хэтч сидит с мамой.

— Вашей матушке не лучше?

— Ей уже никогда не станет лучше, — ответила Бетани. — Доброй ночи, лейтенант.

— Ваш покорный слуга, мисс Флетчер, — сказал Мур, кланяясь ей, но не успел он выпрямиться, как она уже исчезла.

Мур пошел собирать своих людей, которым предстояло сменить пикет на Дайс-Хед.

* * *

Рассвет был окутан туманом, хотя с новой батареи на Кросс-Айленде британские корабли были хорошо видны. Ближайший, «Наутилус», находился теперь всего в четверти мили от больших орудий, которые люди Ревира доставили на берег. Они трудились всю ночь, и сделали многое. Прорубили просеку в лесу на Кросс-Айленде и протащили пару 18-фунтовых пушек, одну 12-фунтовую и пяти с половиной дюймовую гаубицу на вершину острова, где скалистая земля стала идеальной артиллерийской платформой. Было срублено еще больше деревьев, чтобы расчистить сектор обстрела, и на рассвете капитан Хойстид Хакер, чьи матросы были вооружены мушкетами для защиты канониров, смотрел на три британских шлюпа. Самый дальний, «Норт», был серым пятном в сером тумане, по большей части скрытым корпусами двух других шлюпов, но ближайший, «Наутилус», был виден отчетливо. Его носовая фигура представляла собой обнаженного по пояс матроса со светлыми волосами, увитыми морскими водорослями.

— Почему мы до сих пор не разнесли этот корабль в щепки? — спросил Хакер у офицера-артиллериста.

Канониры стояли у своих грозных орудий, но, казалось, никто не собирался ни заряжать, ни целиться.

— У нас нет пыжей, — пояснил лейтенант Филип Маретт, двоюродный брат полковника Ревира и командир батареи.

— О чем вы, черт возьми, говорите?

Маретт выглядел виновато.

— Похоже, у нас нет кольцевых пыжей, сэр.

— Да и ядра не того размера, — мрачно добавил сержант.

Хакер едва верил своим ушам.

— Ядра? Не того размера?

Сержант продемонстрировал это, подняв ядро и протолкнув его в ствол одной из двух 18-фунтовых пушек. Один из его людей забил ядро банником, проталкивая его по длинному стволу, который, будучи установлен на самой высокой точке Кросс-Айленда, был нацелен чуть вниз, на нос «Наутилуса». Канонир вытащил банник и отступил в сторону. Хакер услышал легкий звук из пушки. Грохот металла о металл становился громче, пока ядро медленно катилось по стволу, а затем, с жалким стуком, выпало из дула на сосновые иголки, устилавшие землю.

— О боже, — выдохнул Хакер.

— Должно быть, в Бостоне что-то напутали, — беспомощно проговорил Маретт. Он указал на аккуратную пирамиду ядер. — Похоже, они для 12-фунтовых, — продолжил он, — и даже если бы мы умудрились их каким-то образом запыжевать, зазор в стволе сделал бы их почти бесполезными.

Речь шла о крошечном пространстве между снарядом и стволом пушки. Он присутствовал у всех орудий, но если зазор оказывался слишком велик, большая часть пороховых газов бесполезно выходила по краям ядра.

— Вы послали за полковником Ревиром?

Глаза Маретта забегали по расчищенному пространству, словно в поисках укрытия.

— Я уверен, что на «Сэмюэле» есть 18-фунтовые боеприпасы, сэр, — уклончиво ответил он.

— Страсти Христовы, — свирепо произнес Хакер, — да на это уйдет два часа, чтобы доставить их вниз по реке!

«Сэмюэл» стоял на якоре далеко на севере, вдали от протоки к югу от Кросс-Айленда.

— Мы могли бы открыть огонь из 12-фунтового, — предложил Маретт.

— А для него у вас пыжи есть?

— Мы можем использовать дерн?

— Ради бога, давайте сделаем все как положено, — сказал Хакер, и тут его осенило. — На «Уоррене» ведь есть 18-фунтовые орудия, не так ли?

— Я не знаю, сэр.

— Точно есть, и он чертовски ближе, чем «Сэмюэл»! Мы попросим боеприпасы у него.

Вдохновение Хойстида Хакера оказалось удачным. Коммодор Солтонстолл презрительно фыркнул, услышав просьбу о боеприпасах, но все же удовлетворил ее, и капитан Уэлч отправил сообщение на «Генерал Патнэм», приказав капитану Томасу Карнсу собрать рабочую команду морпехов, чтобы доставить на берег все необходимые пыжи и ядра. Карнс, прежде чем пойти в морскую пехоту, служил в артиллерийском полку полковника Гридли, а затем командовал батареей артиллерии Нью-Джерси в Континентальной армии. Он был веселым, энергичным человеком и, увидев, как близко к орудиям стоит «Наутилус», с восторгом потер руки.

— Мы можем использовать 12-фунтовые ядра в 18-фунтовых, — заявил он.

— Можем? — переспросил Маретт.

— Будем стрелять дуплетом, — сказал Карнс. — Заряжаем 18-фунтовое ядро и поверх, через пыж, еще одно 12-фунтовое. Мы разнесем этот ближайший корабль в щепки, парни!

Он наблюдал, как массачусетские канониры, заразившись энергией Карнса, заряжают и наводят пушку. Карнс наклонился к стволу и прищурился, глядя вдоль его верхней части.

— Целься немного выше, — сказал он.

— Выше? — переспросил Маретт. — Вы хотите, чтобы мы целились в мачты?

— Ствол бьет ниже, пока не разогреется, — сказал Карнс, — но как только нагреется, станет бить точно. После трех выстрелов опустите прицел, и даже на градус ниже, чем считаете нужным. Не знаю почему, но ядро всегда немного задирает. Совсем чуть-чуть, но если сделать поправку, то, когда орудия раскалятся, бить будете точно и сильно.

Солнце уже ярко сияло в тумане, когда батарея наконец открыла огонь. Два больших 18-фунтовых орудия считались убийцами кораблей, и Карнс использовал их для стрельбы по корпусу «Наутилуса», в то время как 12-фунтовое било книппелями по его такелажу, а гаубица перебрасывала снаряды через «Наутилус», чтобы опустошить палубы «Норта» и «Олбани».

Орудия с силой откатывались далеко назад по каменистой земле. Они требовали новой наводки после каждого выстрела, и каждый залп наполнял пространство между расчищенными деревьями густым пороховым дымом, который зависал в неподвижном воздухе. Дым настолько сгустил туман, что целиться стало невозможно, пока видимость не прояснялась, и эта необходимость замедляла скорострельность, но Карнс слышал удовлетворяющий слух треск ядер, врезающихся в дерево. Британцы не могли ответить огнем. На «Наутилусе» не было носовых погонных орудий, а его бортовой залп из девяти пушек был нацелен на запад, в сторону подхода к гавани. Капитан Том Фарнхэм, командовавший «Наутилусом», мог бы развернуть свой корабль с помощью верпования лицом к Кросс-Айленду, но тогда Моуэт потерял бы треть орудий, охранявших пролив, и потому шлюпу оставалось лишь терпеть.

Коммодор, удовлетворенный тем, что батарея наконец вступила в бой, приказал Карнсу и его горстке морпехов возвращаться на свои корабли, но, прежде чем уйти, Карнс в маленькую подзорную трубу рассмотрел «Наутилус» и увидел пробоины в его носовой части.

— Вы крепко по нему бьете, капитан! — сказал он Маретту. — Помните! На такой дистанции цельтесь ниже, и к полудню вы потопите этого ублюдка! Доброго дня, сэр! — Это последнее приветствие предназначалось бригадному генералу Ловеллу, который пришел посмотреть на новую батарею в действии.

— Доброе утро! Доброе утро! — Ловелл сиял, глядя на канониров. — Клянусь честью, парни, вы крепко по нему бьете! — Он одолжил подзорную трубу Карнса. — Ей богу, вы отбили руку этой уродливой носовой фигуре! Отлично! Продолжайте в том же духе, и скоро вы потопите это судно!

За час до полудня «Наутилус» все еще был на плаву, когда полковник Ревир прибыл с 18-фунтовыми боеприпасами с «Сэмюэла». Он приплыл на своей щегольской, выкрашенной в белый цвет барже, принадлежавшей гарнизону Касл-Айленда, которую Ревир реквизировал для экспедиции. Ревир приказал матросам с «Провиденса» тащить ядра к батарее, а затем зашагал в гору и обнаружил генерала Ловелла, все еще стоявшего у орудий. Туман рассеялся, и генерал всматривался в подзорную трубу, которую он опер на плечо канонира.

— Полковник! — весело поприветствовал он Ревира. — Вижу, мы наносим мощные удары!

— Какого дьявола вы несете, не те боеприпасы? — Ревир проигнорировал Ловелла и набросился на капитана Маретта, который указал на 12-фунтовые ядра и начал запинаясь объяснять свои трудности, но Ревир отмахнулся от него.

— Если вы привезли не те ядра, — сказал он, — то это ваша вина.

Он наблюдал, как канониры втаскивают одно из огромных 18-фунтовых орудий на место. Канонир прищурился, глядя вдоль ствола, затем с помощью кувалды с длинной рукоятью глубже вбил клин под казенную часть. Клин слегка приподнял заднюю часть ствола, опустив дуло, и канонир, довольный углом, кивнул своему расчету, чтобы те перезарядили пушку.

— Им, должно быть, приходится несладко, полковник, — счастливо произнес Ловелл. — Я отчетливо вижу повреждения на его корпусе!

— Что вы делаете? — Ревир снова проигнорировал Ловелла, вместо этого накинувшись на Маретта. Полковник заглянул в ствол, и увиденное ему не понравилось. — Вы что, по воде стреляете, капитан? Какой толк палить в воду?

— Капитан Карнс… — начал Маретт.

— Капитан Карнс? Он что, офицер этого полка? Сержант! Я хочу, чтобы ствол подняли. Ослабьте клин под казенной частью на два градуса. Доброго дня, генерал, — наконец поприветствовал он Ловелла.

— Я пришел поздравить канониров, — сказал Ловелл.

— Мы просто исполняем свой долг, генерал, — бодро ответил Ревир и снова присел за орудием, после того как сержант ослабил клин. — Гораздо лучше!

— Надеюсь, вы будете на Военном совете сегодня днем? — спросил Ловелл.

— Я буду там, генерал. Чего вы ждете? — Последнее относилось к канонирам. — Угостите ублюдков железными пилюлями!

Сержант проткнул картуз с порохом протравником и теперь вставлял пальник.

— Отойди! — крикнул он, затем, убедившись, что пространство за орудием свободно, поднес горящий фитиль к пальнику. Раздалось шипение, из запального отверстия вырвался клуб дыма, затем орудие взревело, и дым взвился, заполнив небо вокруг батареи. Пушка отпрыгнула назад, ее колеса подскочили на каменистой почве.

Ядро пролетело вдоль палубы «Наутилуса» и едва не задело мачты, хотя прошло достаточно близко, чтобы разнести в щепки стойку с абордажными пиками у основания грот-мачты, прежде чем безвредно шлепнуться о пляж полуострова. Один из моряков, стоявших на палубе шлюпа, дернулся и упал, хватаясь руками за горло. Капитан Фарнхэм увидел кровь там, где осколок разбитого древка пики вонзился ему в глотку.

— Унесите его вниз, — приказал он.

Помощник хирурга попытался вытащить щепку, но мужчина забился в судорогах, прежде чем тот успел ее извлечь. Кровь залила темную нижнюю палубу, глаза мужчины расширились и уставились в пустоту на палубу над головой, затем он издал хриплый, булькающий звук, и из его горла и рта хлынула новая кровь. Он снова содрогнулся и затих. Он был мертв. Первый человек, убитый на борту шлюпа. Сам хирург тоже был ранен. Его бедро пронзила острая щепка, выбитая из корпуса одним из предыдущих попаданий. Шестеро человек находились в лазарете, все с подобными ранениями от осколков. Хирург и его помощник вытаскивали деревянные обломки и перевязывали раны, все время ожидая ужасающего удара следующего ядра, которое могло врезаться в корпус. Корабельный плотник забивал клинья и паклю в поврежденную носовую часть, а помпы непрерывно грохотали, пока люди пытались остановить прибывающую в трюме воду.

— Я, право, полагаю, — сказал капитан Фарнхэм после того, как еще одно 18-фунтовое ядро с визгом пронеслось прямо над его палубой, — что они подняли прицел. Теперь пытаются снести нам мачты.

— Лучше так, чем пробоины в корпусе, сэр, — заметил его первый лейтенант.

— Несомненно, — с явным облегчением ответил Фарнхэм, — о да, несомненно.

Он навел подзорную трубу на выход из гавани и, к своему еще большему облегчению, увидел, что мятежные военные корабли не выказывали никаких признаков подготовки к новой атаке.

— Сигнал с «Олбани», сэр! — крикнул мичман. — Приготовиться к перемене места, сэр!

— Вряд ли это сюрприз, не так ли? — сказал Фарнхэм.

Батарея полковника Ревира на Кросс-Айленде начала свой день в суматохе, но в итоге сумела достичь одной из своих целей. Три британских шлюпа, преграждавшие вход в гавань, были оттеснены на восток.

И дверь в гавань Маджабигвадуса была открыта.

* * *

Генерал Маклин стоял на Дайс-Хед и смотрел в сторону вражеской батареи на Кросс-Айленде. Он не видел самих мятежных орудий, потому что их дым окутывал просеку, прорубленную мятежниками на вершине острова, но он осознавал урон, нанесенный его обороне. И все же он никогда не смог бы выделить достаточно людей, чтобы должным образом укрепить Кросс-Айленд. Его падение было неизбежно.

— Проклятые янки неплохо поработали, — неохотно признал он.

— Стреляют они медленно, — заметил капитан Майкл Филдинг.

И все же, хоть мятежные канониры и были несколько медлительнее людей Филдинга из Королевской артиллерии, они все же открыли гавань. Капитан Моуэт послал на берег молодого лейтенанта, который и нашел Маклина на высоком утесе.

— Капитан сожалеет, сэр, что вынужден отвести шлюпы от вражеских орудий.

— Да, он должен, — согласился Маклин, — непременно должен.

— Он предлагает выстроить новую линию в центре гавани, сэр.

— Передайте капитану Моуэту мои наилучшие пожелания, — сказал Маклин, — и поблагодарите за известие.

Три шлюпа и сопровождавшие их транспорты уже медленно двигались на восток. Капитан Моуэт отметил их новую якорную стоянку буями из пустых бочек, и Маклин видел, что новая позиция далеко не так грозна, как прежняя. Корабли теперь должны были выстроиться в линию далеко к востоку от входа в гавань; они больше не были пробкой в узком горлышке, а оказались словно на полпути внутри бутылки, и их отступление наверняка спровоцирует атаку вражеского флота. Жаль, подумал Маклин, но он понимал, что у Моуэта не было иного выбора, кроме как отступить, раз уж мятежники захватили Кросс-Айленд.

Бригадный генерал отправился на утес, чтобы посмотреть, нельзя ли разместить там двенадцатифунтовые орудия Филдинга для обстрела новой батареи мятежников на Кросс-Айленде. Небольшие шестифунтовые пушки на утесе уже вели огонь по позиции мятежников, но это были слабенькие орудия, к тому же новая вражеская батарея располагалась в центре острова и вела огонь по коридору из вырубленных деревьев, и коридор этот был направлен на север. Сами орудия были скрыты от Дайс-Хед, находившегося к северо-западу от вражеской батареи, и три орудия мичмана Фенистона выплевывали свои небольшие ядра в деревья Кросс-Айленда в оптимистичной надежде поразить хоть что-то, скрытое дымом и листвой.

— Не уверен, что мы многого добьемся, используя здесь двенадцатифунтовые, сэр, — сказал Филдинг, — разве что нанесем еще больше урона этим деревьям.

Маклин кивнул, затем прошел несколько шагов на запад, чтобы взглянуть на вражеские корабли. Он был поражен тем фактом, что американцы до сих пор не предприняли никаких шагов для атаки. Он ожидал, что мятежные военные корабли окажутся у входа в гавань, присоединив свой огонь к новой батарее, и что мятежная пехота уже будет его штурмовать, но флот мирно стоял на якоре под солнцем. Он видел одежду, развешанную для просушки на веревках, натянутых между мачтами транспортов.

— Меня беспокоит, — сказал он Филдингу, — что если мы поставим здесь двенадцатифунтовые пушки, у нас не будет времени их убрать, когда враг атакует.

— Без упряжек лошадей, — согласился Филдинг, — не будет.

— Мне так не хватает моих лошадей, — мягко произнес Маклин. Он снял свою шляпу и с сожалением посмотрел на внутреннюю кожаную ленту, которая уже начала расходиться. Его седые волосы взметнулись от внезапного порыва ветра. — Что ж, — сказал он, — смею сказать, мы можем позволить себе потерять три шестифунтовых орудия, но я не смирюсь с потерей ни одного двенадцатифунтового. — Маклин обернулся и посмотрел на дым, окутывающий Кросс-Айленд, затем аккуратно водрузил шляпу на место. — Оставьте двенадцатифунтовые в форте, — решил он, — и благодарю вас, капитан.

Он обернулся на громкие шаги среди деревьев. К генералу бежал лейтенант Каффре, «гамильтоновец».

— Боюсь, меня ждут опять плохие новости, — сказал Маклин.

Каффре, гибкий и энергичный молодой человек, тяжело дыша, остановился перед Маклином.

— Мятежники высадили людей к северу от перешейка, сэр.

— Вот как! Они наступают?

Каффре покачал головой.

— Мы видели около шестидесяти человек в лодках, сэр. Они высадились вне поля зрения, сэр, но они в лесу за болотом.

— Всего шестьдесят человек?

— Это все, что мы видели, сэр.

— Майор Данлоп извещен?

— Он послал меня сказать вам, сэр.

— Дьявол действует таинственными путями, — сказал Маклин. — Они пытаются заставить нас смотреть на север, пока атакуют здесь? Или это авангард его настоящей атаки? — Он улыбнулся запыхавшемуся Каффре, которого считал одним из своих лучших молодых офицеров. — Придется подождать и посмотреть, но натиск должен начаться скоро. Что ж, я возвращаюсь в форт, а вы, Каффре, передайте майору Данлопу, что я усилю его пикет на перешейке.

На борту шлюпов матросы готовились бросить якоря на новой позиции. Орудия на Кросс-Айленде все еще молотили по «Наутилусу», где люди истекали кровью и умирали. К северу от перешейка мятежники начали возводить земляное укрепление, откуда пушки могли бы контролировать путь отхода красномундирников из Маджабигвадуса. Был вторник, 27 июля, и кольцо вокруг форта Георга смыкалось все плотнее.

* * *

— Полагаю, я могу с большой уверенностью заявить, — обратился Ловелл к Военному совету в каюте коммодора на борту «Уоррена», — что мы свершили блистательные дела! Благородные дела! — Генерал был в самом благодушном настроении, улыбаясь людям, столпившимся вокруг стола и вдоль стен каюты. — Теперь мы должны перейти к осуществлению наших более крупных замыслов. Мы должны пленить, убить и уничтожить тирана!

Некоторое время Совет предавался приятному созерцанию захвата Кросс-Айленда, победы, которая, несомненно, предвещала еще больший триумф на северной стороне гавани. Похвалы были возданы морским пехотинцам в лице капитана Уэлча, который ничего не сказал, а лишь стоял за стулом Солтонстолла с мрачным видом. Коммодор, также молчавший, казалось, скучал. Раз или два он соизволил склонить голову, когда Ловелл обращался к нему с вопросом, но по большей части казался отстраненным от обсуждаемых дел. Казалось, что его нисколько не смутила петиция, направленная ему тридцатью двумя офицерами с мятежных военных кораблей, которые почтительно просили коммодора без дальнейших проволочек уничтожить или захватить три британских шлюпа. Письмо было составлено в самых вежливых выражениях, но никакая учтивость не могла скрыть того, что петиция была острой критикой командования Солтонстолла. Почти все, кто подписал это письмо, находились в каюте, но Солтонстолл демонстративно их игнорировал.

— Полагаю, джентльмены, мы согласны с тем, что должны предпринять штурм в ближайшее время? — спросил Ловелл.

Голоса пробормотали согласие.

— Сегодня ночью, — властно предложил Джордж Литтл, первый лейтенант «Хазарда». — Выдвинемся сегодня ночью.

— Если слишком долго ждать, — сказал полковник Джонатан Митчелл, командир ополчения округа Камберленд, — то они достроят свой проклятый форт. Чем скорее мы атакуем, тем скорее вернемся домой.

— Если слишком долго ждать, — предупредил Джордж Литтл, — то дождёмся того момента, как вверх по реке придут британские подкрепления. — Он указал на широкие кормовые окна каюты. Отлив развернул «Уоррен» на якорном канате, и теперь окна выходили на юго-запад. Там садилось солнце, расписывая воды залива Пенобскот змеящимися узорами красного и золотого.

— Давайте не будем предвосхищать такие события, — сказал Ловелл.

Уодсворт считал, что такие события стоило предвосхищать, особенно если это могло ускорить выполнение текущей задачи.

— Я бы предложил, сэр, — горячо сказал он, — предпринять штурм сегодня ночью.

— Сегодня ночью? — Ловелл уставился на своего заместителя.

— У нас полнолуние, — сказал Уодсворт, — и при небольшой удаче враг будет невнимателен. Да, сэр, сегодня ночью.

Одобрительный гул пронесся по каюте.

— И сколько людей вы могли бы выделить для такой атаки? — раздался резкий голос, и Уодсворт увидел, что вопрос задал полковник Ревир.

Уодсворт счел вопрос дерзким. Не дело Ревира было знать, сколько пехоты можно высадить, но Соломон Ловелл, казалось, не обеспокоился этим грубым требованием.

— Мы можем высадить восемьсот человек, — сказал генерал, и Ревир кивнул, словно удовлетворенный ответом.

— А сколько людей может высадить артиллерийский обоз? — потребовал ответа Уодсворт.

Ревир вздрогнул, словно вопрос его оскорбил.

— Восемьдесят человек, не считая офицеров, — с обидой ответил он.

— И смею надеяться, — Уодсворт сам удивился вызывающим ноткам в своем голосе, — что на сей раз боеприпасы подойдут к орудиям?

Ревира словно ударили по лицу. Он уставился на Уодсворта, его рот открылся и закрылся, затем он выпрямился, словно собираясь разразиться яростным ответом, но вмешался полковник Митчелл.

— Ближе к делу, — сказал Митчелл, — с каким количеством вражеских солдат мы можем столкнуться?

Уильям Тодд, который тоже ощетинился на вмешательство Ревира, собирался было выдать свою обычную завышенную оценку, но Пелег Уодсворт жестом заставил его замолчать.

— Я долго и обстоятельно говорил с юным Флетчером, — сказал Уодсворт, — и его сведения представляют собой не догадки и не прикидки, а информацию, полученную напрямую от вражеского казначея. — Он помолчал, обводя взглядом стол. — Я убежден, что британцы могут выставить не более семисот пехотинцев.

Кто-то негромко присвистнул от удивления. Другие посмотрели с сомнением.

— Вы уверены в этих цифрах? — скептически спросил майор Тодд.

— Абсолютно уверен, — твердо сказал Уодсворт.

— У них есть и артиллеристы, — предупредил Ловелл.

— И у них есть королевские морпехи, — донеслось с края каюты от одного из корабельных капитанов.

— У нас морпехи лучше, — настоял капитан Уэлч.

Коммодор Солтонстолл встрепенулся, его взгляд безразлично скользнул по столу, словно он был слегка удивлен, очутившись в такой компании.

— Мы выделим ополчению двести двадцать семь морпехов, — сказал он.

— Это великолепно, — произнес Ловелл, пытаясь разжечь пыл Совета, — поистине великолепно!

Он откинулся на спинку стула, широко расставил кулаки на столе и просиял, глядя на собравшихся.

— Итак, джентльмены, у нас есть предложение! И оно состоит в том, чтобы атаковать этой ночью всеми нашими сухопутными силами. Позвольте мне вынести вопрос на голосование Совета, и, может быть, мы примем решение единодушным одобрением? Итак, джентльмены, вопрос таков: считаете ли вы силы, коими мы располагаем, достаточными для атаки на врага?

Никто не ответил. Все были слишком ошеломлены самой мыслью, что генерал ждёт от подчинённых одобрения своего решения. Даже Солтонстолл, который, казалось, был совершенно отстранен от обсуждения в своей каюте, теперь смотрел на Ловелла широко раскрытыми глазами. На мгновение Уодсворта посетило искушение подумать, что генерал отпустил неуклюжую шутку, но по выражению лица Ловелла было ясно, что он серьезен. Он действительно ожидал, что каждый присутствующий офицер проголосует по этому предложению, как будто это было заседание Генеральной Ассамблеи. Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь шагами вахтенных на палубе.

— За, — сумел выговорить Уодсворт, и его слова разрушили оцепенение в каюте, так что хор голосов одобрил предложение.

— А есть ли кто-то против? — спросил Ловелл. — Никого? Хорошо! Принято. — Он посмотрел на своего секретаря, Джона Марстона. — Запишите в протоколе, что предложение о том, что мы располагаем достаточными силами для штурма, было принято единогласно путем аккламации.

Он одарил сияющей улыбкой собравшихся офицеров, затем вопросительно посмотрел на Солтонстолла.

— Коммодор? Вы поддержите наш штурм действиями флота?

Солтонстолл посмотрел на Ловелла с ничего не выражающим лицом, которое, тем не менее, умудрялось намекать, что коммодор считает генерала безмозглым дураком.

— С одной стороны, — наконец нарушил неловкое молчание Солтонстолл, — вы хотите, чтобы мои морпехи приняли участие в вашем штурме, а с другой ждёте, чтобы я атаковал вражеские корабли без моих морпехов?

— Я… что ж… — неловко начал Ловелл.

— Что ж? — резко прервал его Солтонстолл. — Вам нужны морпехи или нет?

— Я был бы признателен за их помощь, — слабо произнес Ловелл.

— В таком случае мы ограничимся артиллерийским огнем, — надменно объявил Солтонстолл.

Среди офицеров, подписавших письмо с осуждением коммодора, прошел ропот протеста, но он затих под презрительным взглядом Солтонстолла.

Оставалось лишь решить, где и когда атаковать, и никто не возражал против предложения Уодсворта снова штурмовать утес, но на этот раз при лунном свете.

— Мы атакуем в полночь, — сказал Уодсворт, — и пойдем на штурм утеса напрямую.

К досаде Уодсворта, Ловелл опять настоял на том, чтобы вынести и время, и место на голосование Совета, но никто не проголосовал против, хотя полковник Митчелл робко заметил, что до полуночи остается мало времени на необходимые приготовления.

— Лучшего времени не будет, — сказал Уодсворт.

— Вы ожидаете, что я буду атаковать их корабли ночью? — снова вступил в разговор Солтонстолл. — Вы хотите, чтобы мои корабли сели на мель в темноте?

— Возможно, вы сможете начать атаку на рассвете? — предложил Ловелл и был вознагражден резким кивком.

Совет закончился, и люди разошлись по своим кораблям, пока яркая луна поднималась среди звезд. Мятежники единогласно проголосовали за атаку, за то, чтобы дать врагу бой и, с Божьей помощью, одержать великую победу.

* * *

Туман опустился медленно утром в среду, 28 июля 1779 года. Сначала это была дымка, которая незаметно сгущалась, окутывая подернутую облаками луну сияющим кольцом. Прилив рябил воду вдоль стоявших на якоре кораблей. Полночь пришла и ушла, а атака все не начиналась. «Хантер» и «Скай Рокет», два приватира, которые должны были обстреливать высоты утеса во время высадки мятежников, пришлось на веслах вести вверх по реке, прежде чем бросить якорь у берега, и оба корабля прибыли с опозданием. На одних транспортных судах было слишком много лихтеров или баркасов, на других, наоборот, слишком мало, и с этой путаницей пришлось разбираться. Время шло, и Пелег Уодсворт уже нервничал. Эта атака должна была увенчаться успехом, позволить захватить утес и прорваться дальше, с ходу приступить к штурму форта. Именно для этого флот пришел в залив Пенобскот, но вот пробил час, затем два, затем три, а войска всё ещё не были готовы. Один из капитанов ополчения предложил отменить атаку, поскольку подступающий туман сделает порох на затравочных полках мушкетов сырым. Но эту мысль Уодсворт отверг с удивившим его самого гневом.

— Если не сможете в них стрелять, капитан, — рявкнул он, — то забейте их до смерти прикладами.

Капитан посмотрел на него с обиженным видом.

— Вы ведь за этим сюда и пришли, не так ли? — спросил Уодсворт. — Чтобы убивать врага?

Джеймс Флетчер, стоявший рядом с Уодсвортом, ухмыльнулся. Единственным элементом его формы была белая перевязь, на которой висела патронная сума, но большинство ополченцев были одеты так же. Только морпехи и некоторые офицеры ополчения носили узнаваемую форму. Сердце молодого Джеймса ощутимо колотилось. Он нервничал. Его задачей было показать атакующим, где тропы поднимаются на утес, но сейчас этот утес был лишь лунной тенью в тумане. Огней там не было видно. Баркасы толкались и терлись бортами у транспортных судов, ожидая, чтобы забрать солдат на берег, в то время как на палубе люди точили ножи и штыки и одержимо проверяли, крепко ли зажаты кремни в курках их мушкетов. Уодсворт и Флетчер находились на борту шлюпа «Центурион», с которого они должны были высадиться вместе с морпехами Уэлча. Эти морпехи в своих темно-зеленых куртках терпеливо ждали на миделе «Центуриона», и среди них был мальчик, которого Уодсворт помнил еще по Таунсенду. Мальчик ухмыльнулся генералу, который отчаянно пытался вспомнить его имя.

— Тебя ведь Израиль зовут? — сказал Уодсворт, имя внезапно всплыло в памяти.

— Теперь морпех-флейтист Траск, сэр, — ответил мальчик своим несломавшимся голосом.

— Ты пошел в морпехи! — сказал Уодсворт, улыбаясь.

Парнишке выдали форму — темно-зеленый мундир, укороченный под его миниатюрный рост, а на поясе висел тесак-штык. У него не было характерного для морпехов кожаного воротника, вместо него вокруг тощей шеи был туго повязан черный шарф.

— Мы похитили этого маленького ублюдка, генерал, — раздался из темноты голос морпеха.

— Тогда присматривайте за ним, — сказал Уодсворт, — а ты играй хорошо, Израиль Траск.

Гребная лодка стукнулась о борт «Центуриона», и запыхавшийся лейтенант ополчения вскарабкался через планширь с сообщением от полковника Маккобба.

— Простите, сэр, это займет еще какое-то время, полковник просит прощения, сэр.

— Черт побери! — не смог сдержаться Уодсворт.

— Все еще не хватает лодок, сэр, — объяснил лейтенант.

— Используйте те лодки, что есть, — сказал Уодсворт, — и отправляйте их обратно за остальными. Дайте мне знать, когда будете готовы!

— Да, сэр. — Лейтенант, смутившись, попятился к своей лодке.

— И это они называют себя «минитменами»[32]? — с ноткой усмешки спросил капитан Уэлч, появившись рядом с Уодсвортом.

Уодсворт был удивлен, что угрюмый капитан морпехов вообще заговорил. Уэлч был настолько мрачным и зловещим, что его обычное молчание было только в радость, но в темноте его голос прозвучал довольно дружелюбно.

— У ваших людей есть еда? — спросил Уодсворт.

Это был ненужный вопрос, но высокий морпех заставлял его нервничать.

— Свой «кусочек» у них есть, — все так же насмешливо ответил Уэлч.

Генерал Ловелл прислал приказ, чтобы каждый взял с собой «кусочек на берег для утоления голода», и Уодсворт послушно передал приказ дальше, хотя и подозревал, что голод будет наименьшей из их проблем.

— Вы когда-нибудь бывали в Англии, генерал? — внезапно спросил Уэлч.

— Нет, нет. Никогда.

— Места там красивые, кое-где.

— Вы там бывали?

Уэлч кивнул.

— Не по своей воле, разумеется. Наш корабль захватили, и меня доставили туда пленным.

— Вас обменяли?

Уэлч ухмыльнулся, и в темноте сверкнули белые зубы.

— Черта с два. Я сам вальяжно покинул тюрьму и протопал весь этот проклятый путь до Бристоля. Нанялся матросом на торговое судно, шедшее в Нью-Йорк. И добрался до дома.

— И никто вас не заподозрил?

— Ни одна душа. Попрошайничал, воровал еду. Встретил одну вдову, она меня накормила. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Рад, что повидал те места, но больше туда ни ногой.

— Я бы хотел однажды увидеть Оксфорд, — с тоской произнес Уодсворт, — и, может быть, Лондон.

— Мы построим здесь свой Лондон и Оксфорд, — сказал Уэлч.

Уодсворт подумал, не оттого ли обычно немногословный Уэлч так разговорчив, что нервничает, и тут же с удивлением понял, что морпех заговорил, разгадав его, Уодсворта, собственное волнение. Генерал уставился на темный утес, который в сгущавшемся тумане обрисовывался тусклым светом восточного неба, лишь намек серого в черноте.

— Рассветает, — сказал Уодсворт.

И тут, внезапно, промедлению пришел конец. Полковник Маккобб и ополченцы округа Линкольн были готовы, и люди полезли вниз, в лодки, а Уодсворт занял свое место на корме баркаса. В бледном свете лица морпехов казались серыми, но для Уодсворта они выглядели ободряюще-непоколебимыми, решительными и грозными. Штыки были примкнуты. Матросы «Центуриона» проводили отчаливающие лодки негромким «ура».

Более громкое «ура» донеслось со «Скай Рокета», и тут Уодсворт отчетливо услышал, как капитан Уильям Бёрк крикнул своей команде:

— За Бога и за Америку! Огонь!

«Скай Рокет» расколол рассвет бортовым залпом из восьми орудий. Пламя взметнулось и изогнулось, дым расстелился по воде, и первые снаряды врезались в берег.

Мятежники начали высадку.

Отрывок из письма, отправленного Советом Массачусетса бригадному генералу Соломону Ловеллу 23 июля 1779 года:

Совет выражает мнение… что вы будете вести свои операции со всей возможной энергией и быстротой и завершите дело экспедиции прежде, чем к врагу на Пенобскоте сможет подойти какое-либо подкрепление. Также здесь сообщают, и многие тому верят, что шестнадцатого числа сего месяца сорокапушечный корабль и фрегат «Делавэр» вышли из Сэнди-Хук и взяли курс на восток; их назначение не было известно.

Отрывок из приказа Совета штата Массачусетс-Бэй, 27 июля 1779 года:

Приказано Военному совету, и ему настоящим предписывается снабдить двух индейцев племени Пенобскот, ныне находящихся в городе Бостоне, двумя шляпами, одна из которых с галуном, двумя одеялами и двумя рубашками.

Отрывок из ежедневных приказов бригадного генерала Соломона Ловелла, Маджабигвадус, 27 июля 1779 года:

Всем офицерам и солдатам армии строжайше предписывается не давать и не продавать рома индейцам, за исключением тех, кто имеет над ними непосредственное командование, под страхом величайшего неудовольствия… Офицерам предписывается обратить особое внимание на то, чтобы люди не тратили зря боеприпасы и содержали свое оружие в добром порядке.