Королевский морпех с гакаборта «Норта» выстрелил из мушкета по небольшой группе американцев, собравшихся в верхней части пляжа. Мушкетная пуля прожужжала прямо у них над головами и вонзилась в ствол ели. Казалось, никто из американцев этого не заметил. Они продолжали пристально смотреть в сторону входа в гавань. Сержант-морпех крикнул солдату, чтобы тот берег патроны.

— Слишком далеко, тупой ты ублюдок.

— Просто здороваемся с ними, сержант.

— Скоро они сами с вами поздороваются.

Капитан Селби, командир «Норта», наблюдал за приближающимися кораблями мятежников. Клочья тумана и пелена дождя застилали ему вид, но он понял, что означают убранные гроты врага. Мятежники хотели чистого обзора впереди. Они были готовы к бою. Он прошелся по палубе шлюпа, переговариваясь с канонирами.

— Бейте по ним как следует, парни. Пусть каждый выстрел найдёт свою цель. Цельтесь в ватерлинию, потопите этих ублюдков, пока они не пошли на абордаж! Вот как их надо бить!

Селби сомневался, что три шлюпа смогут потопить вражеский военный корабль, по крайней мере, до того, как мятежники смогут открыть огонь. Поразительно, сколько повреждений мог выдержать корабль, прежде чем пойти ко дну, но его долгом было излучать уверенность. Он видел пять вражеских кораблей, приближающихся к входу в гавань, и все они казались крупнее его шлюпа. Он прикинул, что враг попытается взять «Норт» на абордаж и захватить, и потому приготовил абордажные пики, топоры и катласы, которыми его команда будет отбиваться от нападающих.

Он остановился на носу «Норта» у огромного самсон-поста, державшего один из семнадцатидюймовых перлиней[41], связывавших его шлюп с «Олбани». Он видел капитана Моуэта на корме «Олбани», но удержался от соблазна переброситься парой слов через разделявшее их пространство. На борту шлюпа Моуэта играл скрипач, команда пела, и его собственные люди подхватили песню.

Мы петь будем мощно, как должно британцам,

Везде по морям наша песня звучит;

Пока не войдем в Английский канал мы,

От Уэссан до Силли все тридцать пять лиг.[42]

Тридцать пять лиг, интересно? Он вспомнил, как в последний раз шел на север от Уэссана. Море представлялось серым чудовищем, а атлантический шторм пел в вантах. Казалось, там было больше тридцати пяти лиг. Он смотрел на врага и, чтобы отвлечься, принялся переводить тридцать пять сухопутных лиг в морские мили. Цифры путались в голове, и он заставил себя сосредоточиться. Чуть меньше девяноста одной с четвертью морской мили. Скажем, легкий переход от зари до зари для боевого шлюпа при свежем ветре и чистом корпусе. Увидит ли он когда-нибудь Уэссан снова? Или умрет здесь, в этой полной туманов, залитой дождем, Богом забытой гавани на мятежном побережье? Он все еще смотрел на врага. Их вел прекрасный корабль с темным корпусом, а сразу за ним виднелись более крупный корпус и высокие мачты «Уоррена». Мысль о больших орудиях этого фрегата вызвала у Селби внезапную пустоту в желудке, и, чтобы скрыть нервозность, он навел подзорную трубу на приближающиеся корабли. Он увидел морпехов в зеленых мундирах на боевых марсах фрегата и подумал о мушкетном огне, который обрушится на его палубу, а затем, необъяснимым образом, увидел, как некоторые из вражеских парусов затрепетали и начали разворачиваться. Он опустил трубу, не отрывая взгляда.

— Боже милостивый, — произнес он.

Американский фрегат поворачивал. Неужели он потерял руль? Селби в недоумении смотрел, а затем увидел, что все корабли мятежников следуют примеру фрегата. Они уваливались под ветер, их паруса дрожали, пока команды травили шкоты.

— Неужели они собираются открыть огонь по нам с той позиции? — спросил он вслух.

Он наблюдал, ожидая увидеть, как корпус головного корабля исчезнет во внезапном облаке порохового дыма, но дыма не было. Корабль лишь медленно разворачивался и продолжал разворачиваться.

— Ублюдки драпают! — крикнул Генри Моуэт с «Олбани».

Пение на шлюпах смолкло, когда люди уставились на отворачивающего врага.

— Кишка у них тонка для драки! — заорал Моуэт.

— Боже правый, — в изумлении произнес Селби. Его подзорная труба показала ему название на корме корабля, который вел атаку, а теперь стал последним в отступающем флоте. — «Генерал Патнэм», — прочел он вслух. — И что это, дьявол его забери, за генерал Патнэм? — спросил он.

Но кем бы он ни был, корабль, названный в его честь, теперь уходил прочь от гавани, как и фрегат мятежников, и три других корабля. Все они боролись с приливом, чтобы вернуться на свою якорную стоянку.

— Что ж, черт меня побери, — сказал Селби, складывая трубу.

На борту «Норта», на борту «Олбани» и на посыпанной песком палубе «Наутилуса» матросы кричали «ура». Их враг бежал, не сделав ни единого выстрела. Моуэт, обычно такой суровый и целеустремленный, смеялся. А капитан Селби приказал немедленно выдать дополнительную порцию рома.

Потому что, казалось, он еще увидит Уэссан.

* * *

Американцами на пляже, наблюдавшими за происходящим в гавани, были генералы Ловелл и Уодсворт, лейтенант Даунс из Континентальной морской пехоты и четыре майора, которые должны были повести роты ополчения вверх по склону. Только теперь, казалось, никакой атаки не будет, потому что корабли коммодора Солтонстолла разворачивались. Генерал Ловелл с открытым ртом смотрел, как корабли медленно поворачивают прямо за входом в гавань.

— Нет, — пробормотал он в пустоту.

Уодсворт ничего не сказал. Он просто смотрел в свою подзорную трубу.

— Он отвернул! — в явном неверии произнес Ловелл.

— Необходимо атаковать прямо сейчас, сэр, — взмолился Даунс.

— Сейчас? — растерянно переспросил Ловелл.

— Британцы будут смотреть на вход в гавань, — сказал Даунс.

— Нет, — сказал Ловелл, — нет, нет, нет. — Голос его звучал убито.

— Нужно атаковать, прошу вас! — взмолился Даунс. Он переводил взгляд с Ловелла на Уодсворта. — Отомстите за капитана Уэлча, отдайте приказ «в атаку!».

— Нет, — Пелег Уодсворт поддержал решение Ловелла. Он сложил подзорную трубу и мрачно уставился на вход в гавань. Он слышал, как на борту шлюпов ликуют британские команды.

— Сэр, — начал было апеллировать Даунс.

— Нам нужен каждый человек для атаки, — объяснил Уодсворт, — нам нужны люди, атакующие вдоль хребта, и нам нужен пушечный огонь из гавани.

Сигналом для полковников Митчелла и Маккоба к началу наступления должно было стать зрелище американских кораблей, вступающих в бой с британскими, и, похоже, этот сигнал подан не будет.

— Если мы атакуем в одиночку, капитан, — продолжал Уодсворт, — то Маклин сможет сосредоточить против нас все свои силы.

Было время для героизма, время для отчаянного броска, который покроет его участников блистательной славой, вписав их имена в новую страницу американской истории, но сейчас определенно было не то время. Атаковать сейчас означало бы погубить людей зазря и подарить Маклину еще одну победу.

— Мы должны вернуться на занятые нами высоты, — сказал Ловелл.

— Мы должны вернуться, — эхом отозвался Уодсворт.

Дождь полил еще сильнее.

* * *

Потребовалось более двух часов, чтобы вернуть людей и пару четырехфунтовых орудий на высоты, и к тому времени уже стемнело. Дождь не прекращался. Ловелл укрылся под палаткой из парусины, сменившей его прежнее убежище.

— Должно же быть какое-то объяснение происшедшему сегодня! — жаловался он, но с флота вестей не было.

Солтонстолл решительно пошел на врага, а затем, в последний момент, отвернул. Ходили слухи, что на морском плесе реки были замечены неизвестные корабли, но никто не подтвердил это сообщение. Ловелл ждал объяснений, но коммодор их не присылал, и тогда на поиски ответа был отправлен майор Уильям Тодд. С ближайшего транспорта окликнули баркас, и Тодда повезли на веслах к югу, туда, где сквозь мокрую тьму мерцали фонари военных кораблей.

— «Уоррен», на шлюпке! — крикнул рулевой с баркаса, который стукнулся о корпус фрегата.

С планширя протянулись руки, чтобы помочь майору Тодду подняться на борт.

— Ждите меня, — приказал Тодд команде баркаса, затем последовал за лейтенантом Фенвиком по палубе фрегата, мимо больших орудий, все еще хранивших свои меловые надписи, и так до каюты коммодора. Вода стекала с плаща и шляпы Тодда, а его сапоги хлюпали по ковру из клетчатой парусины.

— Майор Тодд, — поприветствовал его появление Солтонстолл. Коммодор сидел за столом с бокалом вина. Четыре спермацетовые свечи в изящных серебряных подсвечниках освещали книгу, которую он читал.

— Генерал Ловелл шлет вам свое почтение, сэр, — начал Тодд с откровенной дипломатической лжи, — и спрашивает, почему атака не состоялась?

Солтонстоллу этот вопрос, очевидно, показался резким, потому что он с вызовом откинул голову.

— Я отправил сообщение, — сказал он, глядя мимо плеча Тодда на филенчатую дверь.

— К сожалению, не прибыло, сэр.

Солтонстолл заложил страницу в книге шелковой ленточкой, затем снова перевел взгляд на дверь каюты.

— Были замечены неизвестные корабли, — сказал он. — Вы же не думаете, что я стал бы вступать в бой с врагом, имея в тылу неизвестные корабли.

— Корабли, сэр? — переспросил Тодд, надеясь, что это подкрепление из Бостона. Ему хотелось увидеть полк обученных солдат с развевающимися знаменами и барабанным боем. Полк, который мог бы взять форт штурмом и стереть его с лица Массачусетса.

— Вражеские корабли, — мрачно произнес Солтонстолл.

Наступило короткое молчание. По палубе наверху барабанил дождь, и почти неразличимо тикал хронометр в ящике.

— Вражеские корабли? — слабо повторил Тодд.

— Три фрегата в авангарде, — безжалостно продолжал Солтонстолл, — и линейный корабль с еще двумя фрегатами позади. — Он снова повернулся к книге, убирая шелковую закладку.

— Вы уверены? — спросил Тодд.

Солтонстолл удостоил его сочувствующим взглядом.

— Капитан Браун с «Дилиджента» способен распознать вражеские цвета, майор.

— Так что же?.. — начал Тодд, но потом подумал, что нет смысла спрашивать коммодора, что будет дальше.

— Мы отступаем, разумеется, — угадал Солтонстолл незаданный вопрос. — У нас нет выбора, майор. Враг встал на якорь на ночь, но что будет утром? Утром мы должны будем подняться вверх по реке, чтобы найти место, пригодное для обороны.

— Да, сэр. — Тодд помедлил. — Простите, сэр, я должен доложить генералу Ловеллу.

— Да, несомненно, должны. Доброй ночи, — сказал Солтонстолл, переворачивая страницу.

Тодда доставили на веслах обратно на берег. В темноте он карабкался по скользкой тропе, дважды упав, так что, когда он появился в импровизированной палатке Ловелла, он был не только мокрым, но и весь покрытый грязью. Его лицо само по себе сказало Ловеллу всё что требовалось, но Тодд всё равно доложил. Дождь бил по парусине и шипел в костре снаружи, пока майор рассказывал о только что прибывшем британском флоте, который стал на якорь к югу.

— Похоже, они пришли сюда со всей мощью, сэр, — сказал Тодд, — и коммодор считает, что мы должны отступить.

— Отступить, — мрачно повторил Ловелл.

— Утром, — сказал Тодд, — если будет достаточно ветра, враг придет сюда, сэр.

— Целый флот?

— Пять фрегатов и линейный корабль, сэр.

— Боже милостивый.

— Похоже, он нас оставил, сэр.

Ловелл выглядел так, словно получил пощечину, но вдруг выпрямился.

— Каждого человека, каждую пушку, каждый мушкет, каждую палатку, каждую кроху припасов — всё! Сегодня ночью грузите на корабли! Позовите генерала Уодсворта и полковника Ревира. Скажите им, что мы не оставим врагу ничего. Прикажите эвакуировать орудия с Кросс-Айленда. Вы слышите меня? Мы не оставим врагу ничего! Ничего!

Нужно было спасать армию.

* * *

Шел дождь. Ночь была безветренной, и дождь лил отвесно, превращая грубую тропу, зигзагами поднимавшуюся по северному склону утеса, в грязевой желоб. Луны не было, но полковнику Ревиру пришла в голову мысль разжечь костры по краю тропы, и при их свете припасы сносили на берег, где уже новые костры освещали баркасы, тыкавшиеся своими носами в гальку.

Орудия пришлось тащить по тропе вручную. На каждую восемнадцатифунтовую пушку требовалось пятьдесят человек. Одни отряды тянули за лямки, чтобы огромные орудия не сорвались вниз, а другие люди налегали на громадные колеса лафетов, направляя орудия к берегу, где лихтеры уже ждали, чтобы доставить артиллерию обратно на «Сэмюэл». На кораблях влажно мерцали огни. Дождь шипел. Палатки, мушкетные патроны, бочки с мукой, ящики со свечами, кирки, лопаты, оружие — все это сносили на берег, где матросы грузили свои лодки и гребли к транспортам.

Пелег Уодсворт продирался сквозь темные мокрые деревья, чтобы убедиться, что все вывезено. Он нес фонарь, но свет его был слаб. Один раз он поскользнулся и тяжело упал в заброшенную траншею на опушке леса. Он подобрал фонарь, который, по счастью, не погас, и посмотрел на восток, в темноту, окружавшую форт Георга. Несколько крошечных, размытых дождем огоньков виднелось в домах под фортом, но укрепления Маклина были невидимы, пока не выстрелила пушка, и ее внезапное пламя, озарив весь хребет, не погасло. Ядро проломилось сквозь деревья. Каждую ночь британцы делали несколько выстрелов. Не столько в надежде убить мятежников, сколько с целью потревожить их сон.

— Генерал? Генерал? — Это был голос Джеймса Флетчера.

— Я здесь, Джеймс.

— Генерал Ловелл хочет знать, сняты ли орудия с Кросс-Айленда, сэр.

— Я приказал полковнику Ревиру сделать это, — сказал Уодсворт. Почему Ловелл не спросил Ревира напрямую? Он прошел вдоль траншеи и увидел, что она пуста. — Помоги мне выбраться, Джеймс, — сказал он, протягивая руку.

Они вернулись через деревья. Стол генерала Ловелла уносили, а люди разбирали навес, под которым Уодсворт спал столько ночей. Двое ополченцев подбрасывали ветки и хворост от навеса в костер, который ярко вспыхнул, выбросив клуб дыма. Во все костры подкладывали топливо, чтобы британцы не догадались, что мятежники уходят.

К рассвету дождь утих. Каким-то образом, несмотря на темноту и непогоду, мятежникам удалось вывезти с высот все, хотя внезапно начался переполох, когда Маккоб понял, что двенадцатифунтовое орудие ополчения округа Линкольн все еще на Дайс-Хед. За ним послали людей, а Уодсворт осторожно спустился по скользкой от дождя тропе.

— Мы ничего им не оставили, — встретил его на берегу майор Тодд.

Уодсворт устало кивнул. Он знал, что это было немалое достижение, но не мог не удивляться тому энтузиазму, с которым люди спасали оружие и припасы экспедиции. Этого энтузиазма не было видно, когда их просили сражаться.

— Вы не видели сундук с жалованьем? — с тревогой спросил Тодд.

— Разве он был не в палатке генерала?

— Должно быть, его унесли вместе с палаткой, — сказал Тодд.

Дождь совсем прекратился, и серый, водянистый рассвет осветил восточное небо.

— Нам пора идти, — сказал Уодсворт.

Но куда? Он посмотрел на юг, но морской плес залива Пенобскот был окутан дымкой, скрывавшей вражеские корабли. Лихтер ждал, чтобы забрать недостающее двенадцатифунтовое орудие, но единственная другая лодка на берегу была здесь, чтобы доставить Тодда и Уодсворта на «Салли».

— Нам пора идти, — повторил Уодсворт. Он шагнул в лодку и оставил Маджабигвадус британцам.

* * *

На рассвете пушки не стреляли. Ночной дождь прекратился, тучи рассеялись, небо было ясным, воздух недвижим, и никакой туман не скрывал хребет Маджабигвадуса. И все же из батарей мятежников не раздалось ни единого выстрела, не было слышно даже легкого потрескивания мушкетов, когда пикеты мятежников прочищали отсыревший за ночь порох. Бригадный генерал Маклин смотрел на высоты в свою подзорную трубу. Каждые несколько мгновений он переводил трубу на юг, но дымка все еще застилала низовья реки, и было невозможно разобрать, какие корабли там стоят. Гарнизон видел, как в сумерках появились неизвестные корабли, но никто не был уверен, британские они или американские. Маклин снова посмотрел на лес.

— Что-то они там притихли, — сказал он.

— Может, смылись, — предположил полковник Кэмпбелл, командир 74-го полка.

— Вы думаете те корабли британские?

— Тогда понятно почему мятежники поджали хвосты, — сказал Кэмпбелл, — и теперь удирают в горы.

— Боже мой, а ведь вы, возможно, правы. — Маклин опустил трубу. — Лейтенант Мур?

— Сэр?

— Мое почтение капитану Каффре, и попросите его быть столь любезным и провести со своей ротой разведку вражеских позиций.

— Да, сэр, и, сэр…

— И да, вы можете его сопровождать, лейтенант, — сказал Маклин.

Пятьдесят человек прошли через засеку и двинулись на запад вдоль хребта, держась северной стороны, где деревья были темными от вчерашнего дождя. Слева от них виднелись пни срубленных сосен, многие из которых были испещрены шрамами от не долетевших пушечных ядер. Примерно на полпути между фортом и траншеями мятежников Каффре повел роту в лес. Теперь они шли осторожно, все так же на запад, но медленно, постоянно высматривая в листве пикеты мятежников. Мур пожалел, что на нем не зеленый мундир, как у вражеских морпехов. Один раз он замер, сердце бешено заколотилось от внезапного шума справа, но это оказалась всего лишь белка, карабкавшаяся по стволу.

— Думаю, они ушли, — тихо сказал Каффре.

— А может, это какая-то уловка, — предположил Мур.

— Уловка?

— Заманивают нас в засаду?

— Что ж, это мы и выясним, не так ли? — сказал Каффре. Он внимательно вгляделся в деревья перед собой. Эти леса были его вотчиной, куда он часто делал вылазки, чтобы потревожить мятежников, но так далеко по хребту он забирался редко. Он прислушался, но не услышал ничего необычного. — От того, что мы тут торчим, каши не сваришь, верно? Идём дальше.

Они пробирались сквозь мокрые деревья, все так же, черепашьим шагом. Теперь Каффре сместился левее, чтобы лучше видеть расчищенную землю, и понял, что они уже далеко за передовыми траншеями мятежников, и эти траншеи были пусты. Если это и была засада, то она уже давно должна была захлопнуться.

— Они ушли, — сказал он, пытаясь убедить самого себя.

Теперь они пошли быстрее, продвигаясь шагов на десять-пятнадцать за раз, и вышли на поляну, которая, очевидно, была лагерем мятежников. Сваленные бревна окружали мокрый пепел трех костров, по краям поляны стояли грубые шалаши из веток и дерна, а в лесу за ними зловонно воняла отхожая яма. Солдаты заглянули в шалаши, но ничего не нашли, а затем последовали за Каффре по тропе, ведущей к реке. Мур заметил клочок бумаги, зацепившийся за подлесок, и поддел его острием шпаги. Бумага была мокрой и расползалась в руках, но он все еще мог разобрать написанное карандашом женское имя. Аделаида Ревекка. Имя было написано снова и снова, круглым детским почерком. Аделаида Ревекка.

— Что-нибудь интересное? — спросил Каффре.

— Всего лишь безграмотная любовь, — ответил Мур и выбросил бумажку.

Сбоку от тропы, между двумя лагерями, тянулся ряд могил. Каждая была отмечена деревянным крестом и завалена камнями, чтобы звери не раскапывали трупы. На крестах углем были написаны имена. Айзек Фулсом, Неемия Элдридж, Томас Сноу, Джон Рирдон. Семнадцать имен и семнадцать крестов. Кто-то приписал после имени Томаса Сноу слова «за Свободу», вот только места не хватило, и буква «у» была неуклюже втиснута в уголок перекладины.

— Сэр! — позвал сержант Логи. — Сэр!

Каффре подбежал к сержанту.

— Прислушайтесь, сэр, — сказал Логи.

На мгновение Каффре слышал лишь капель с листьев и тихий шелест слабых волн на пляже под утесом, но затем он различил голоса. Так мятежники не ушли? Голоса, казалось, доносились от подножия утеса, и Каффре повел своих людей туда, где они обнаружили дорогу, прорубленную в крутом склоне. Дорога была вся изрыта колесами. Именно этим путём орудия затаскивали на высоты, а затем стаскивали вниз, и одно орудие всё ещё было на берегу. Каффре, добравшись до края утеса, увидел на гальке лодку и людей, возившихся с пушкой в конце дороги.

— Мы заберём эту пушку, парни, — сказал он, — так что вперед!

Дюжина мятежников вручную тащила двенадцатифунтовое орудие на пляж, но колеи на дороге были полны воды, пушка была тяжелой, а люди уже порядком устали. Тут они услышали шум над головой и увидели красные мундиры, мелькавшие среди деревьев.

— Ствол снимай! — приказал офицер мятежников.

Они сгрудились вокруг орудия, сняли тяжелый ствол с лафета и, пошатываясь, потащили свою ношу через гальку. Красномундирники, гикая и крича, бежали вниз. Мятежники едва не опрокинули лихтер, свалив ствол ему на корму, но лодка удержалась на плаву, они вскарабкались на борт, и матросы налегли на весла, когда первые шотландцы выбежали на берег. Один из мятежников споткнулся, пытаясь оттолкнуть лодку от берега. Он потерял равновесие и плашмя рухнул в воду, как раз в тот момент, когда весла вошли в воду и понесли суденышко прочь. Его товарищи тянули к нему руки, пока он, барахтаясь, пробирался вброд к удаляющейся лодке, но та отходила все дальше, и шотландский голос приказал ему вернуться на берег. Он оказался пленником, но ствол пушки был спасен. Лихтер отгреб еще дальше от берега, когда остальные люди Каффре высыпали на гальку, где один из них, капрал, вскинул мушкет.

— Нет! — резко крикнул Каффре. — Оставьте их!

Им двигала не милость, а скорее осторожность, потому что на некоторых транспортных судах были небольшие пушки, и пляж находился в пределах их досягаемости. Выстрелить из мушкета означало навлечь на себя ответный залп заряженной картечью пушки. Мушкет опустился.

Мур остановился у брошенного лафета. Впереди был залив Пенобскот и флот мятежников. Ветра не было, поэтому флот все еще стоял на якоре. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, и день был кристально ясным. Рассветная дымка рассеялась, так что теперь Мур мог видеть и второй флот, поменьше, стоявший далеко на юге, и в центре этого меньшего флота был большой корабль. Это был корабль с двумя орудийными палубами, корабль куда больше любого, что был у мятежников, и по размерам этого корабля Мур понял, что прибыл Королевский флот.

И мятежники ушли из Маджабигвадуса.

* * *

Пелег Уодсворт умолял генерала Ловелла подготовиться именно к такому чрезвычайному случаю. Он хотел отвести людей вверх по реке и найти мыс, где можно было бы подготовить артиллерийские батареи, и тогда, если британцы пришлют флот, мятежники могли бы отойти за свои новые укрепления и громить преследующие корабли пушечным огнем, но Ловелл отверг все эти мольбы.

Теперь Ловелл хотел именно того, о чем так часто просил Уодсворт. Джеймса Флетчера вызвали на корму «Салли» и спросили, что находится выше по реке.

— Там еще миль шесть-семь залива, генерал, — сказал Флетчер Ловеллу, — а потом река сужается. Она тянется миль на двадцать, а дальше уже не пройдешь.

— И на протяжении этих двадцати миль река извивается? — спросил Ловелл.

— Местами да, — ответил Джеймс. — Есть и прямые участки, а есть изгибы, что и черт ногу сломит.

— Берега холмистые?

— Везде, сэр.

— Тогда наша цель, — сказал Ловелл, — найти излучину реки, которую мы сможем укрепить.

Флот мятежников мог укрыться выше по течению от излучины, а каждая пушка, которую можно было свезти на берег, была бы врыта в землю на высоте, чтобы громить преследующие британские корабли. Таким образом флот был бы спасен, а армия сохранена. Ловелл с сокрушенной улыбкой посмотрел на Уодсворта.

— Не упрекайте меня, Уодсворт, — сказал он, — я знаю, вы предвидели, что такое может случиться.

— Я надеялся, что этого не произойдет, сэр.

— Но все в итоге будет хорошо, — с непоколебимой уверенностью заявил Ловелл. — Немного энергии и усердия, и мы спасемся.

Пока не было ветра, чтобы сдвинуть корабли с места, мало что можно было сделать. И все же Ловелл был доволен ночной работой. Все, что можно было спасти с высот, за исключением одного орудийного лафета, было погружено на борт, и это достижение, в ночь хаоса и дождя, было замечательным. Это сулило благоприятный исход для выживания армии.

— У нас все наши пушки, — сказал Ловелл, — все наши люди и все наши припасы!

— Почти все наши пушки, — поправил генерала майор Тодд.

— Почти? — возмущенно переспросил Ловелл.

— Орудия с Кросс-Айленда так и не были вывезены, — сказал майор Тодд.

— Не были вывезены! Но я же отдал вполне четкий приказ их снять!

— Полковник Ревир заявил, что был слишком занят для этого, сэр.

Ловелл уставился на майора.

— Занят?

— Полковник Ревир также заявил, сэр, — продолжал Тодд, получая некоторое удовольствие от описания промахов своего врага, — что ваши приказы на него больше не распространяются.

Ловелл вытаращил глаза на своего бригадного майора.

— Что он сказал?

— Он утверждал, что осада снята, сэр, и что поэтому он больше не обязан выполнять ваши приказы.

— Не обязан выполнять мои приказы? — с недоверием переспросил Ловелл.

— Именно так он заявил, сэр, — ледяным тоном произнес Тодд. — Так что, боюсь, эти орудия потеряны, сэр, если только у нас не будет времени забрать их сегодня утром. Также с прискорбием сообщаю вам, сэр, что пропал сундук с жалованьем.

— Найдется, — пренебрежительно отмахнулся Ловелл, все еще кипя от наглой дерзости полковника Ревира. Не обязан выполнять приказы? Кем этот Ревир себя возомнил?

— Нам нужен сундук с жалованьем, — настаивал Тодд.

— Он найдется, я уверен, — раздраженно сказал Ловелл. В темноте царил хаос, и было неизбежно, что некоторые вещи попали не на тот транспорт, но все это можно было уладить, как только будет найдена и защищена безопасная якорная стоянка. — Но сначала мы должны стащить эти пушки с Кросс-Айленда, — настоял Ловелл. — Я ничего не оставлю британцам. Вы слышите меня? Ничего!

Но времени на спасение пушек уже не было. Первые порывы ветра едва начали рябить залив, а британский флот уже выбирал якоря и отдавал паруса. Флоту мятежников нужно было уходить, и один за другим якоря поднимались, паруса распускались, и корабли, подгоняемые приливом, отступали на север. Ветер был слаб и непостоянен, его едва хватало, чтобы сдвинуть флот с места, поэтому некоторые малые суда помогали себе длинными ясеневыми веслами, а другие тащили на буксире баркасы.

Орудия на Кросс-Айленде были брошены, но все остальное спасено. Все пушки и припасы мятежников в дождливой темноте стащили по грязной тропе, а затем на веслах доставили на транспортные суда, и теперь эти суда медленно ползли на север, на север, к речным теснинам, на север, в безопасность.

А за ними, между транспортами и флотилией сэра Джорджа Кольера, военные корабли мятежников готовились к бою и медленно растягивались по заливу. Если транспорты были овцами, то военные корабли Солтонстолла были псами.

А волки уже приближались.

* * *

Красномундирники собрались на Дайс-Хед, чтобы наблюдать за разворачивающейся драмой. Слуга бригадного генерала Маклина заботливо принес на утес доильный табурет, и Маклин, поблагодарив его, уселся смотреть на грядущее сражение. Это будет редкое зрелище, подумал Маклин, и ему выпала честь наблюдать его с лучших мест. Семнадцать военных кораблей мятежников ожидали шесть судов Королевского флота. Три британских фрегата шли впереди, в то время как большой двухпалубный корабль и оставшиеся два фрегата приближались медленнее.

— Полагаю, это «Блонд», — сказал Маклин, разглядывая ближайший фрегат в подзорную трубу. — Наш старый друг капитан Баркли!

Справа от Маклина девятнадцать транспортов мятежников медленно продвигались на север. С такого расстояния казалось, что их паруса висят безвольно и бессильно, но с каждой минутой они отдалялись все дальше.

«Блонд» выстрелил из своих погонных орудий. Наблюдавшим с берега показалось, что его бушприт скрылся в распустившемся облаке дыма. Мгновение спустя грохот двух пушек ударил по утесу. Пара белых фонтанов показала, где ядра шлепнулись в воду, не долетев до «Уоррена», стоявшего в центре линии мятежников. Дым поредел и поплыл впереди британских кораблей.

— Вы только посмотрите! — воскликнул полковник Кэмпбелл. Он указывал на вход в гавань, где появились три шлюпа Моуэта. Они выходили из гавани с помощью верпования, против господствующего ветра[43]. С тех пор как Моуэт услышал, что мятежники сняли осаду, он возвращал орудия своих кораблей с береговых позиций. Его люди работали быстро и усердно, отчаянно стремясь присоединиться к обещанному бою в заливе, и теперь, восстановив бортовые залпы левого борта, три шлюпа шли на соединение с флотилией сэра Джорджа. Баркасы поочередно завозили якоря далеко вперед от носов шлюпов, якоря бросали, затем шлюпы подтягивались на якорных канатах, пока второй якорь на веслах заносили еще дальше для следующего рывка. Так, переставляя якоря, они и выбрались из гавани. Помпы на «Норте» все так же стучали и извергали воду, и все три корабля несли на своих корпусах следы долгого обстрела мятежников, но их орудия были заряжены, а уставшие команды рвались в бой.

«Блонд» выстрелил снова, и снова ядра не долетели до кораблей мятежников.

— Говорят, — заметил Маклин, — стрельба из пушек вызывает ветер.

— А я думал, наоборот, — сказал Кэмпбелл, — что пальба утихомиривает ветер.

— Что ж, одно из двух, — весело сказал Маклин, — а может, и ни то, ни другое. Но я точно помню, как один морской волк меня в этом уверял.

И, возможно, выстрелы из двух погонных орудий на «Блонде» и впрямь вызвали легкий ветерок, потому что британские корабли, казалось, прибавили ходу, приближаясь к флоту мятежников.

— Крови будет много, — сказал Маклин.

Передовые три фрегата значительно уступали мятежникам в огневой мощи, хотя большой «Резонабл» был не так уж далеко позади, и его массивных орудий нижней палубы было достаточно, чтобы одним бортовым залпом разнести в щепки любой из кораблей мятежников. Даже «Уоррен» с его восемнадцатифунтовыми пушками мог быть сметен тридцатидвухфунтовыми орудиями двухпалубного линейного корабля.

— Хотя, знаете ли, — продолжал Маклин, — моряки порой рассказывают самые странные вещи! У меня на португальском маршруте был один шкипер, который клялся, что земля на самом деле плоская. Утверждал, что видел радугу на ее краю!

— Тот парень, что вез нас в Галифакс, — сказал Кэмпбелл, — травил байки про русалок. Говорил, они сбиваются в стаи, как овцы, и что там, в южных морях, от горизонта до горизонта одни сиськи да хвосты.

— Правда? — с живым интересом спросил майор Данлоп.

— Так он и сказал! Сиськи да хвосты!

— Боже мой, — сказал Маклин, — вижу, мне придется плыть на юг. — Он выпрямился на табурете, наблюдая за тремя шлюпами. — О, молодец, Моуэт! — с энтузиазмом произнес он.

Три шлюпа с трудом выбрались из гавани с помощью якорей и теперь распускали паруса.

— И что это означает? — спросил майор Данлоп. Его вопрос был вызван цепочкой ярких сигнальных флагов, появившихся на бизань-мачте «Уоррена». Флаги ничего не говорили наблюдателям на утесе, к которым теперь присоединилось большинство жителей Маджабигвадуса, желающих посмотреть на событие, которое наверняка прославит их деревню.

— Полагаю, он ведет их в бой, — предположил Кэмпбелл.

— Думаю, так и есть, — согласился Маклин, хотя и не видел, что еще могли сделать мятежники, кроме того, что уже делали. Семнадцать кораблей коммодора Солтонстолла стояли в линии, направив все свои бортовые залпы на приближающиеся суда, что давало мятежникам огромное преимущество. Они могли стрелять и стрелять, будучи уверены, что ответить им могут только погонные орудия трех головных фрегатов. Королевскому флоту, подумал генерал, придется понести тяжелые потери, прежде чем большой линейный корабль сможет сокрушить неповиновение американцев.

Вот только американцы не выказывали неповиновения.

— Что там происходит, во имя всего святого? — спросил Маклин.

— Будь я проклят, — сказал Кэмпбелл, столь же пораженный.

Потому что значение сигнала Солтонстолла внезапно стало ясным. Боя не будет, по крайней мере, боя по воле коммодора, потому что один за другим военные корабли мятежников отворачивали. Они потравили шкоты и бежали по ветру. Бежали на север. Бежали прочь. Бежали в безопасные речные теснины.

Шесть кораблей и три шлюпа преследовали тридцать семь судов.

И все они бежали.

* * *

Три корабля мятежников решили прорываться в открытое море. «Хэмпден» с его двадцатью орудиями был самым крупным, у «Хантера» было восемнадцать пушек, а у «Дефенса» — всего четырнадцать. Приказы коммодора требовали от каждого корабля сделать все возможное, чтобы уклониться от врага, и потому три корабля шли галсами через залив на запад, намереваясь выйти в менее используемый западный проход мимо Лонг-Айленда и так спуститься по реке к океану, до которого было двадцать шесть морских миль к югу. «Хантер» был новым кораблем и слыл самым быстроходным на побережье, а Натан Браун, его капитан, был хитрым малым, умевшим выжать из корпуса своего судна все до последней капли скорости. Ветра было очень мало, далеко не столько, сколько хотелось бы Брауну, и все же его гладкий корпус двигался заметно быстрее, чем «Хэмпден», который, будучи крупнее, должен был бы идти проворнее.

На рее «Резонабла» затрепетали сигнальные флаги. Какое-то время было трудно понять, что они предвещают, потому что в британском флоте, казалось, ничего не изменилось, но затем Браун увидел, как два последних британских фрегата медленно повернули на запад.

— Ублюдки хотят погоняться, — сказал он.

Это была неравная гонка. Два меньших корабля мятежников, может, и были быстрыми и проворными, но им мешало то, что они шли круче к ветру, и два фрегата легко сократили разрыв, через который мятежникам нужно было лавировать. Двух выстрелов с «Галатеи» оказалось достаточно, чтобы их предостеречь. Выстрелы были сделаны с большого расстояния, и оба ядра пролетели мимо носа «Дефенса», но смысл этих двух близких промахов был ясен. Попытаетесь пройти через проход — и ваши малые корабли получат полные бортовые залпы двух фрегатов, а чтобы проскочить мимо этих фрегатов, мятежникам нужно было лавировать в проливе, где их ждали фрегаты. Им пришлось бы приблизиться на пистолетный выстрел, и Джон Эдмундс, капитан «Дефенса», живо представил, как падают его две мачты, как его палубу заливает кровью, а корпус содрогается под неумолимо тяжелыми ударами. Его пушки были всего лишь четырехфунтовыми, и что могли сделать его четырехфунтовки против полного бортового залпа фрегата? С тем же успехом он мог бы бросать в врага хлебные корки.

— Но будь я проклят, если эти ублюдки возьмут мой корабль, — сказал он.

Он понял, что мимо фрегатов «Дефенсу» не пройти, а потому развернул бриг с ветра и, не убирая парусов, повел его прямиком к западному берегу Пенобскота.

— Джошуа! — крикнул он первому помощнику. — Сжечь его! Вскрыть пороховые бочки.

«Дефенс» выбросился на берег. Его мачты качнулись вперед, когда нос заскрежетал по галечному пляжу. Эдмундс подумал, что мачты непременно рухнут, но бакштаги выдержали, и паруса захлопали и забились о реи. Эдмундс снял с кормы флаг и сложил его. Его команда уже рассыпала порох и разливала масло по палубам.

— На берег, парни, — крикнул Эдмундс и прошел на нос, мимо своих бесполезных орудий. Он остановился на баке. Слезы подступили к глазам. «Дефенс» был славным кораблем. Его домом был открытый океан, где он должен был оправдывать свое воинственное имя, гоняясь за жирными британскими купцами и обогащая своих владельцев, но вместо этого он оказался в ловушке в замкнутом проливе, и пришло время с ним прощаться.

Он чиркнул кремнем о сталь и высыпал тлеющий трут на пороховую дорожку. Затем перелез через планшир и спрыгнул на пляж. Его глаза были влажными, когда он обернулся, чтобы посмотреть, как горит его корабль. Это заняло много времени. Поначалу дыма было больше, чем огня, но потом пламя забегало по просмоленному такелажу, занялись паруса, и мачты с реями обрисовались огненным контуром, так что «Дефенс» стал похож на дьявольское судно, бригантину с огненным такелажем, дерзкий боевой корабль, уходящий в свой последний путь — в ад.

— Будь прокляты эти ублюдки, — с разбитым сердцем проговорил Эдмундс. — Сукины дети, гребаные ублюдки!

«Хантер» искал укрытия в узкой бухте. Натан Браун, его шкипер, осторожно посадил его на мель в теснине, приказал отдать якорь и убрать паруса, а как только корабль закрепился, велел команде укрыться на берегу. «Хантер», может, и был быстроходным, но даже он не мог уйти от бортовых залпов двух вражеских фрегатов, а его четырехфунтовые пушки не шли ни в какое сравнение с британскими орудиями, однако Натан Браун не мог заставить себя сжечь корабль. Это было бы все равно что убить собственную жену. В его досках жила магия, он был быстрым и проворным, заговоренным кораблем, и Натан Браун осмелился надеяться, что британцы его не заметят. Он молился, чтобы преследователи продолжили путь на север, и что, как только корабли Королевского флота пройдут мимо, он сможет вывести «Хантер» из узкой бухты и увести его обратно в Бостон, но эта надежда умерла, когда он увидел два баркаса, набитых матросами, отделившихся от британских фрегатов.

Браун приказал своим людям сойти на берег на случай, если британцы попытаются уничтожить «Хантер» пушечным огнем, но теперь, казалось, враг был намерен захватить, а не уничтожить судно. Переполненные баркасы приближались. По меньшей мере половина из ста тридцати человек команды «Хантера» была вооружена мушкетами, и они начали стрелять, когда баркасы подошли к севшему на мель кораблю. Вода вскипала вокруг гребцов от попадания мушкетных пуль, по меньшей мере один британский матрос был ранен, и весла в лодке на мгновение спутались, но затем баркасы скрылись за кормой «Хантера». Мгновение спустя вражеские матросы уже были на борту и крепили к его корме буксирные концы. Предательский прилив снял его с гальки, и на пике его бизань-гафеля взвился чужой, ненавистный флаг, когда его потащили обратно к реке. Теперь это был корабль Его Величества, «Хантер». Чуть южнее, скрытый от команды Брауна лесистым склоном, взорвался пороховой погреб на «Дефенсе», выбросив в небо клуб черного дыма и обрушив ливень горящих обломков, которые с шипением падали в залив и вызывали небольшие пожары на берегу.

«Хэмпден» был самым крупным из трех кораблей, пытавшихся прорваться к морю. Увидев судьбу «Хантера» и «Дефенса», его капитан, Тайтус Солтер, повернул назад, чтобы укрыться в речных теснинах. «Хэмпден» был подарен штатом Нью-Гэмпшир. Он был хорошо оснащен, с полным экипажем и дорогим снаряжением, однако не отличался быстроходностью, и ближе к вечеру «Блонд» вошел в зону досягаемости и открыл по нему огонь. Тайтус Солтер развернул «Хэмпден» так, чтобы его бортовой залп левого борта из десяти орудий смотрел на врага, и ответил огнем. Шесть девятифунтовых и четыре шестифунтовых пушки огрызнулись огнем по куда более крупному «Блонду», который ответил сокрушительным залпом из двенадцати- и восемнадцатифунтовых орудий. Сзади к «Блонду» подошел фрегат «Вирджиния» и добавил свой бортовой залп. Пушки грохотали над заливом, густой дым поднимался, скрывая нижний такелаж. Из стволов вырывалось пламя. Люди потели и тащили орудия, они баннили, забивали заряды, выкатывали пушки, и канониры подносили пальники к запалам, и огромные орудия отскакивали назад, и ядра безжалостно врезались в корпус «Хэмпдена». Ядра крушили доски обшивки и вонзали злые щепки в тела людей. Кровь растекалась по палубным швам. В дыму со свистом летели цепные ядра, разрывая ванты, штаги и снасти. Книппели кромсали парусину, и паруса дергались и рвались. Первой рухнула фок-мачта, завалившись на нос «Хэмпдена» и накрыв рваными парусами носовые орудия, но американский флаг все еще развевался, и британцы все еще громили меньший по размеру корабль. Фрегаты подходили все ближе к своей беспомощной жертве. Их самые крупные орудия были сосредоточены на корпусе мятежника, и дым от их восемнадцатифунтовых пушек окутывал «Хэмпден». Огонь мятежников становился все реже и реже по мере того, как гибли или получали ранения люди. Разбитая восемнадцатифунтовым ядром грудная клетка разлетелась по палубе. Оторванная человеческая кисть лежала в шпигатах. Юнга пытался не плакать, пока матрос затягивал жгут на его окровавленном, разорванном бедре. Остальная часть его ноги валялась в десяти футах, превращенная двенадцатифунтовым ядром в кровавое месиво. Еще одно восемнадцатифунтовое ядро ударило в девятифунтовую пушку, и грохот, подобный удару огромного колокола, был слышен на далеком утесе Маджабигвадуса. Ствол начисто сорвало с лафета, и он рухнул на канонира, который лежал и кричал с раздробленными ногами, и еще одно ядро пробило планшир и ударило в грот-мачту, которая сначала качнулась, а затем с треском и скрипом стала падать к корме, лопались штаги и ванты, люди кричали, предупреждая об опасности, а безжалостные выстрелы все продолжались.

Через пятнадцать минут после того, как «Блонд» начал бой, Тайтус Солтер его прекратил. Он спустил флаг, орудия умолкли, дым рассеялся над испещренной солнечными бликами водой, и с «Блонда» на борт «Хэмпдена» прибыла призовая команда.

Остатки флота мятежников продолжали идти на север.

К речным теснинам.

* * *

Мятежники не занимали никаких зданий в Маджабигвадусе, и доктор Элифалет Даунер, главный хирург экспедиции, жаловался, что тяжелораненых приходится держать во временных укрытиях из веток и парусины, поэтому мятежники устроили свой госпиталь в том, что осталось от построек форта Пауналл на мысе Васаумкиг, который находился примерно в пяти милях вверх по реке и на противоположном от Маджабигвадуса берегу. Теперь, когда над заливом глухо грохотали пушки, Пелег Уодсворт взял сорок человек для эвакуации пациентов на шлюп «Спэрроу», стоявший у самого берега. Раненые, большинство с перевязанными культями, либо шли сами, либо их несли на носилках, сделанных из весел и плащей. Доктор Даунер стоял рядом с Уодсвортом и смотрел, как далекие фрегаты громят «Хэмпден».

— И что теперь? — мрачно спросил он.

— Идем вверх по реке, — ответил Уодсворт.

— В глушь?

— Ведите «Спэрроу» как можно дальше на север, — сказал Уодсворт, — и найдите подходящий дом для госпиталя.

— Эти распоряжения следовало сделать две недели назад, — гневно сказал Даунер.

— Согласен, — ответил Уодсворт. Он пытался убедить Ловелла отдать эти распоряжения, но генерал считал любые приготовления к отступлению пораженчеством. — Но этого не было сделано, — твердо продолжал он, — так что теперь мы все должны сделать всё, что в наших силах. — Он повернулся и указал на небольшое пастбище. — Этих коров нужно забить или увести.

— Я прослежу, чтобы это было сделано, — сказал Даунер. Коровы давали пациентам свежее молоко, но Уодсворт не хотел оставлять ничего, что могло бы пригодиться врагу.

— Значит, мне теперь становиться пастухом и мясником, — с горечью произнес Даунер, — а потом найти дом вверх по реке и ждать, пока меня не найдут британцы?

— Я намерен обустроить здесь опорный пункт, — терпеливо объяснил Уодсворт, — чтобы не пустить врага вверх по реке.

— Если в этом деле вы преуспеете так же, как и во всем остальном за последние три недели, — ядовито бросил Даунер, — то нам остается только застрелиться.

— Просто выполняйте приказы, доктор, — резко ответил Уодсворт. Пока «Салли» дрейфовала на север, ему удалось урвать пару часов сна, но он все равно устал. — Простите, — добавил он, смягчившись.

— Увидимся в верховьях реки, — сказал Даунер, и в голосе его прозвучало сожаление о сказанном. — Идите, делайте свое дело, генерал.

Транспортные суда теперь были в северной части залива. Большинство из них бросили якорь во время отлива и теперь, с вечерним приливом и слабым ветром, ползли к речным теснинам. Джеймс Флетчер объяснил, что вход в теснины отмечен преградой — рифом Одома, который лежал в самом центре русла. По обе стороны от скалы были судоходные каналы, но сам риф был смертельной ловушкой для кораблей.

— Он вскроет днище любому судну, — говорил Джеймс Уодсворту, — и британцы не сунутся мимо него в темноте. Никто не решится пройти мимо Одома впотьмах.

Уодсворт воспользовался баркасом с «Салли», и теперь его с Флетчером везли на веслах на север от мыса Васаумкиг. Гребцы молчали, молчали и пушки вражеских фрегатов, и это означало, что «Хэмпден» уже захвачен. Уодсворт обернулся, чтобы оглядеться. Стоял летний вечер, и он находился посреди величайшего флота, который когда-либо собирали мятежники. Огромного флота, паруса которого так красиво ловили лучи заходящего солнца. И весь этот флот обращался в бегство перед куда меньшей эскадрой. Корабли мятежников сходились к рифу. Британские фрегаты изредка стреляли из погонных орудий, но ядра не долетали до замыкающих судов мятежников.

«Волки гонят овец», — с горечью подумал Уодсворт, а «Уоррен», самый высокий и прекрасный из всех окрестных судов, бежал, как и остальные, хотя его долг, несомненно, состоял в том, чтобы развернуться и, сражаясь, войти в историю.

— Вон «Сэмюэл», сэр, — Джеймс Флетчер указал на бриг, который почти достиг входа в теснины.

— Подведите меня к «Сэмюэлу», — приказал Уодсворт боцману.

Бриг буксировал и баржу Ревира, и плоскодонный лихтер. Уодсворт встал и, сложив руки рупором, закричал, когда его баркас приблизился к «Сэмюэлу»:

— Полковник Ревир на борту?

— Я здесь! — громыхнул в ответ голос.

— Гребите дальше, — сказал Уодсворт боцману, затем снова сложил руки рупором. — Погрузите пушку на лихтер, полковник!

— Что вы сказали?

Уодсворт произнес отчетливее:

— Погрузите пушку на лихтер! Я найду место, где ее выгрузить!

Ревир что-то крикнул в ответ, но Уодсворт не разобрал слов.

— Вы меня слышали, полковник? — крикнул он.

— Слышал!

— Погрузите пушку на лихтер! Нам нужно выгрузить орудия на берег, когда найдем место для обороны!

Ответ Ревира снова был неразборчив, но баркас уже миновал «Сэмюэл», и Уодсворт был уверен, что Ревир понял его приказ. Он сел и стал смотреть на буруны над рифом, там, где крутые, поросшие лесом берега реки резко сужались. Прилив ослабевал, а холмы отнимали у слабого ветра большую часть его силы. Шхуна и еще один корабль благополучно бросили якорь выше по течению от рифа, в то время как позади них многие другие суда все еще тащили на буксире уставшие люди в баркасах.

— Наша задача, — сказал Уодсворт не столько людям в лодке, сколько самому себе, — найти место, которое мы сможем оборонять.

Ему говорили, что река извивается, и в его воображении уже рисовался крутой поворот, где он мог бы выгрузить пушки на берег выше по течению. Он начнет с одной из пушек Ревира, потому что, как только она будет установлена, она обозначит новую позицию мятежников, и по мере того, как корабли будут проходить вверх по реке, они смогут жертвовать пушки, людей и боеприпасы, так что к утру Уодсворт будет командовать грозной артиллерийской батареей, нацеленной прямо вниз по течению. Приближающимся британцам придется идти прямо на эти орудия. Река была слишком узка, чтобы они могли развернуться и использовать свои бортовые залпы, так что им придется либо идти под яростный обстрел, либо, что гораздо вероятнее, бросить якорь и отказаться от предложенного боя. Флот мятежников сможет укрыться за новой крепостью, а армия обустроит лагерь на берегу и восстановит дисциплину. Можно будет прорубить дорогу на запад через леса, чтобы доставить новых людей, новые боеприпасы и новые орудия для возобновления штурма Маджабигвадуса. В детстве Уодсворту нравилась история о Роберте Брюсе, великом шотландском герое, который, потерпев поражение от своих английских врагов, бежал в пещеру, где наблюдал, как паук пытается сплести паутину. Паук терпел неудачу за неудачей, но снова и снова пытался, пока наконец не преуспел, и упорство этого паука вдохновило Брюса попытаться возобновить борьбу и в конечном итоге одержать свою великую победу. Так и теперь мятежники должны были уподобиться этому пауку, пытаться снова и снова, пока наконец британцы не уберутся из Массачусетса.

Но пока команда ровно гребла вверх по течению, Уодсворту казалось, что река почти не изгибается. Остров, Орфан-Айленд, делил реку на два русла, и риф Одома находился в судоходной западной протоке. За Орфан-Айлендом изгибы реки казались пологими. Прилив помогал гребцам. Теперь они были далеко впереди кораблей, плывя тихим летним вечером по бурлящей, безмолвной реке, окаймленной высокими темными деревьями.

— Где же эти крутые изгибы? — нервно спросил Уодсворт у Джеймса Флетчера.

— Впереди, — ответил Джеймс Флетчер.

Лопасти весел погружались в воду, тянули, с них стекали капли, и вдруг перед ним открылось идеальное место. Впереди Уодсворта река круто поворачивала на восток, образуя почти прямой угол, и склон над излучиной был достаточно крут, чтобы воспрепятствовать любой атаке, но не настолько, чтобы на нем нельзя было разместить пушки.

— Как называется это место? — спросил Уодсворт.

Флетчер пожал плечами.

— Речная излучина?

— У него будет имя, — с жаром сказал Уодсворт, — имя для учебников истории. Паучий изгиб.

— Паучий?

— Это старая история, — сказал Уодсворт, но не стал вдаваться в подробности. Он нашел место, где можно было дать бой, и теперь ему нужно было собрать войска, орудия и обрести решимость. — Вниз по реке, — приказал он команде.

Ибо Пелег Уодсворт собирался дать отпор.

* * *

Военные корабли мятежников были быстроходнее транспортов. Они постепенно догоняли и обходили более медленные суда и миновали риф Одома, войдя в речные теснины. Все военные корабли и почти половина транспортов прошли это узкое место, но дюжина более медленных судов все еще оставалась в заливе, где ослабевал прилив, стихал ветер, а враг приближался. Каждый моряк знал, что на верхушке мачты ветра больше, чем внизу, а мачты британских кораблей были выше, чем у транспортов, и фрегаты несли все свои брамсели, пользуясь тем малым ветерком, что еще оставался ясным вечером. Солнце уже садилось, и корпуса фрегатов скрылись в тени, но их высокие паруса все еще отражали яркий свет. Они ползли на север, подбираясь все ближе к транспортам, набитым людьми, пушками и припасами, а за ними, властителем реки, возвышался «Резонабл» со своими массивными орудиями.

Не доходя до рифа Одома, на западном берегу, была бухта. Ее называли Милл-Коув, потому что когда-то там, где в бухту впадал ручей, стояла лесопилка, хотя от неё давно уже ничего не осталось, кроме скелета стропил и каменной трубы, заросшей вьюном. Дюжина транспортов, почти застывшая в безветрии и под все возрастающей угрозой со стороны фрегатов, повернула к бухте. Эти корабли тащили на буксире, но речное течение уже одолело остатки прилива, и они не могли пробиться через узкие каналы по обе стороны рифа. Поэтому транспорты перетащили себя через течение к мелководью Милл-Коув и, использовав последний порыв ветра, выбросились носом на берег. Люди спрыгивали за борт. Они несли свои мушкеты и ранцы, брели к берегу. В унынии столпившись у руин лесопилки смотрели, как горят их корабли.

Один за другим транспорты охватывало пламя. Каждый из этих кораблей был ценным. Судостроители Массачусетса славились своим мастерством, и говорили, что корабль, построенный в Новой Англии, обгонит любое судно из старого света, и британцы с радостью захватили бы эти корабли. Их отвели бы в Канаду, а может, и обратно в Британию, продали бы на аукционе, а призовые деньги разделили бы между матросами кораблей-захватчиков. Военные корабли могли быть куплены Адмиралтейством, как был куплен захваченный фрегат «Хэнкок», так что «Хэмпден» закончил бы свои дни как Корабль Его Величества «Хэмпден», а Корабль Его Величества «Хантер» использовал бы свою скорость и свои пушки для погони за контрабандистами в Ла-Манше.

Но американские шкиперы транспортов не желали дарить врагу подобную победу. Они не собирались отдавать свои корабли британскому призовому суду. Вместо этого они жгли транспорты, и берега Милл-Коув озарялись отсветами пламени. Два горящих корпуса дрейфовали к центру реки. Их паруса, такелаж и мачты пылали. У одного из судов рухнула грот-мачта, объятая ярким пламенем. Искры взрывались в вечернем небе, когда снасти, реи и рангоут каскадом падали в реку.

И огонь сделал то, чего не смогли сделать «Уоррен» и другие военные корабли. Он остановил британцев. Ни один капитан не повел бы свой корабль близ горящего корпуса. Паруса, просмоленный такелаж и деревянные корпуса были очень легко воспламеняемы, и одна искра, принесенная ветром, могла превратить гордый корабль Его Величества в обугленные обломки, и потому британский флот бросил якорь, когда стих последний вечерний ветерок.

Выше по течению, за рифом Одома, остатки флота мятежников пробивались на север, пока течение и гаснущий свет не заставили их встать на якорь. В Милл-Коув сотни людей, не имея приказов и лишенные офицеров, которые бы могли эти приказы им отдать, просто двинулись на запад. Они направились через дикие земли к своим далеким домам.

А в форте Георга бригадный генерал Фрэнсис Маклин поднял бокал и улыбнулся гостям, собравшимся за его столом.

— За Королевский флот, джентльмены, — произнес он, и его офицеры встали, подняли бокалы с вином и эхом повторили тост бригадного генерала. — За Королевский флот!

Из письма генерала Артемаса Уорда, командующего ополчением Массачусетса, полковнику Джозефу Уорду, 8 сентября 1779 года:

«Командующего флотом проклинают на все лады… Полковник Пол Ревир ныне находится под арестом за неподчинение приказам и за поведение, не подобающее солдату, граничащее с трусостью».

Из дневника бригадного генерала Соломона Ловелла, 14 августа 1779 года:

«Когда британские корабли подошли, солдаты были вынуждены сойти на берег и поджечь свои суда. Дать описание этого ужасного дня выше моих сил. Это был бы подходящий сюжет для руки мастера, чтобы описать его в истинных красках: видеть четыре корабля, преследующие семнадцать вооруженных судов, девять из которых были крепкими кораблями, горящие транспорты, взрывающиеся военные корабли, провизию всех видов и всевозможные припасы на берегу (по крайней мере, в малых количествах), разбросанные повсюду, и смятение, какое только можно вообразить».

Отрывок из письма бригадного генерала Фрэнсиса Маклина лорду Джорджу Джермейну, государственному секретарю Его Величества по американским колониям, август 1779 года:

«Мне остается лишь попытаться отдать должное бодрости и духу, с которыми все чины нашего небольшого гарнизона переносили чрезмерные тяготы, необходимые для того, чтобы сделать наш пост обороноспособным. Работы велись под огнем противника с таким рвением, которое сделало бы честь самым старым солдатам. С того момента, как противник открыл свои траншеи, боевой дух людей рос с каждым днем, так что нашей последней главной трудностью было их сдерживать».