Шторм бушует, гнева полный,

Гребни вознося валов.

Кормчий смелый! В эти волны

Челн направить будь готов!

Утром 18 августа еще несколько других европейцев Хартума пришли к нам на судно проститься. Рейц и Фирталер хотели провожать нас до Гальфайи. С отрадным чувством отчалили мы от берега; река при своем полноводье быстро уносила наше судно вниз по течению. Часа через полтора мы были уж вблизи упомянутой деревни. На горизонте еще виднелась область Восточного Судана. Дождливое время приманило сюда несколько видов птиц, населяющих более южные страны. Розовато-красный клювач и священный ибис бегали взад и вперед по берегу; ткачик сидел вблизи своего искусно свитого гнездышка, коноплянка на стеблях дурры; на правом берегу Нила, в степи, поросшей высокой жирной травой, пестрокрылый сокол охотился за саранчой; высоко над землею парили коршуны. Гиппопотам, как бы на прощание, высунул из воды свою неуклюжую голову и оглядел своими большими глазами наше вблизи него проплывающее судно и стада, пасущиеся в степи.

Мы с Фирталером вышли на берег в удобном для остановки месте и направились через богато населенный лес к деревне Гальфайе. Наш старый приятель Ибрагим-Ара послал за оставшимися позади лошадьми, на которых они скоро и приехали. Хозяин наш рассыпался в любезностях и был необычайно предупредителен. Он устроил для нас блестящий праздник, который продолжался еще и на следующее утро. Мы хотели отправиться дальше, но Ибрагим-ара воспрепятствовал этому по-турецки. Он призвал к себе нашего провожатого и объяснил ему, что мы намереваемся отправиться в путь, но так как он не желает этого, то приказывает ему остаться здесь и отказать нам в своих услугах; в противном случае ему достанется 50 палочных ударов по пятам, если он когда-нибудь вернется в Гатьфайю.

После этого проводник наш, конечно, решительно воспротивился нашему отъезду, и, таким образом, мы были просто вынуждены принимать любезности, которыми осыпал нас наш хозяин. Он прикладывал все усилия, чтобы мы приятно провели у него время. Он предоставил в наше распоряжение превосходных лошадей, показывал нам свои поместья и конские заводы и кормил нас на убой. «Три дня, — говорил он, — я, как гостеприимный хозяин, имею право удержать у себя дорогого для меня гостя, а потому и не помышляйте уйти из моего дома ранее этого срока».

Только 20 августа согласился он на наш отъезд. Мы дружески распростились с ним и друзьями нашими, Рейцем и Фирталером, и около полудня отчалили от берега. Очень благоприятный южный ветер, который в этот день был довольно силен, быстро понес нас вниз по течению. Мы проехали на правом берегу Джебель-Вод-Аабас влево от другой, неизвестной мне горы Бахиуда и вечером бросили якорь позади могучего Рояна, вблизи уже знакомой нам деревни Эль-Эджер. Хозяин судна дал матросам барана, чтобы этим карамом — жертвой — обеспечить себе благополучное плавание. На берегу я убил виперу, занимавшуюся, вероятно, ловлей больших златок (Buprestidae) и очень искусно двигавшуюся взад и вперед между ветвями.

21 августа. С рассветом поплыли мы дальше. Вскоре очутились между горами узкой, скалистой долины Рерри. Они представили нашим взорам много красивых картин. Величественная река извивалась между крутыми, отвесными горами, которые все более и более теснились около реки и наконец сходились не более как на 250 шагов. Что же касается глубины, то спущенный здесь лот в 18 сажен не достал дна.

Сегодня также дул сильный южный ветер, и мы быстро плыли вниз по Нилу. К полудню ветер перешел в бурю, которая сильно гнала наше судно к скалам левого берега и принудила бросить якорь. Справа и слева расстилалась бесплодная пустыня. Полосатый стрепет и желтоватый степной жаворонок казались единственными представителями животной жизни.

Часа через полтора мы снова отправились в путь. Долина все расширялась, а вместе с нею расширялась и река. Она омывает многие острова, которые кажутся зелеными от разросшихся на них тропических роскошных мимоз и разноцветных вьющихся растений. Красивый орлан-белохвост сидит на густо сросшихся кустарниках, и его ослепительная белая голова отражается в волнах реки. Позднее достигли мы берега, покрытого лесом, выше деревни Госс-эль-Реджеб, к заходу солнца причалили к нескольким хижинам и водокачкам и отправились в соседний лес на охоту. Мухаммед занялся ловлей жуков; мы вспугнули стадо цесарок и многих цапель и орлов, причем несколько последних стали нашей добычей. Это снова был дикий, заросший, чисто первобытный лес Внутренней Африки.

На следующее утро, еще до полудня, достигли мы маленького городка Метэмме. Это жалкий городишко с небольшим числом жителей, которые занимаются изготовлением изящных золотых, серебряных, железных и кожаных вещей. В этот день как раз был рынок, который показался нам очень жалким. Мы велели свести себя к развалинам замка, которым в 1822 г., во время народного восстания при Мелик Ниммре, завладели нубийцы. Теперь же замок этот в развалинах. В одной очень порядочной для Судана хижине нашли мы хороший бильбиль, но тщетно искали страусовые перья, которые составляют здесь довольно значительный предмет торговли.

Шенди лежит на другом (правом) берегу Нила на полмили в сторону от Метэмме. Гуссейн-ара дал мне рекомендательные письма к своему векилю Гассан-ара. Нас встретили здесь очень радушно и взяли обещание провести ночь в доме моего друга. Вечером мы вместе с Гассан-ара проехались верхом по городу. На том месте, где стоял токуль, в котором сгорел Измаил-паша, построена мечеть. Дворец великодушного «короля леопардов» лежит в развалинах, так же как и весь город, который едва ли занимает одну треть своего прежнего пространства. Число жителей убавилось с 20 до 4 тысяч. Кроме турецких солдат, здесь живут почти исключительно арабы и совсем не видно нубийцев.

Шенди лежит под 16°37′ с. ш. и 31°12′ в. д. к востоку от Парижа.

Гассан-ара принимал нас как нельзя лучше. Почти силой хотел он заставить меня принять двух живых страусов. Но я не мог взять их из-за недостатка места. Зато я просил его дать мне рекомендательные письма к шейху Тамра, деревни, лежащей недалеко от Атбары, жители которой приготовляют очень изящные изделия для украшения или других потребностей суданцев, потому что нам хотелось обогатить наши этнографические коллекции.

Рано утром 23 августа оставили мы Шенди. Ветер и сегодня очень для нас благоприятен, он избавляет наших матросов от труда грести и необыкновенно ускоряет наше путешествие, несмотря на то что парусами служат только два связанных вместе ферадах (множественное число от фердах). В 10 часов утра проехали мы мимо Мероэ, лежащего на правом берегу Нила и известного с древних времен своими развалинами и пирамидами. Эти последние лежат слишком далеко внутри страны; но мы могли с корабля разглядеть очень хорошо развалины, удаленные от нас на полмили. Довольно высокая цепь гор на заднем плане Джебель-эль-Коли обрамляет картину. К полудню подплыли мы к большой деревне Ум-Али^[124] со многими коническими гробницами шейхов. Они заключены между большими дугами Джебель-Ум-Али, составляющими продолжение горы Джебель-эль-Коли. На противоположном левом берегу лежит деревня Эль-Микниэ.

К аассру достигли мы деревни Сикалэ. Здесь прежде имелась богатая фабрика индиго, теперь находящаяся в полном упадке. Она была очень доходна, потому что индиго растет в диком состоянии в степи, и нужно только собирать его.

Нил достигает здесь величественной ширины — почти в полмили. Оба берега покрыты лесом или засеяны дуррой. Течение очень сильное. Оно несет нас так быстро, что уже ко времени морхрэба мы могли пристать к деревне Зейтабэ, чтобы переночевать там. В окрестности ее растут прекрасные мимозы, вследствие чего там и устроили верфь для обыкновенных нильских судов.

На следующий день мы было хотели выйти на берег в Тамре, но по незнанию местности проплыли мимо деревни и увидали нашу ошибку только тогда, когда достигли устья Атбары. Затем мы прошли еще мимо обеих деревень, лежащих на правом берегу Нила, Термали и Саламэ, а после полудня при хорошей погоде достигли известного уже нам Бербера, или Мухэйрэфа.

Этот маленький, ничтожный городишко лежит под 17°58′ с. ш. и 31°36′ в. д. по парижскому меридиану и имеет около 6 тысяч жителей. В последнее время он сделался местопребыванием мудира, а затем главным городом мудириэ. Но эта последняя заслуживает свое название только вследствие того, что многие номады близ Атбары обязаны вносить сюда подать. Число их доходит до 400 тысяч, причем 200 тысяч из племени бишарин, 100 тысяч из племени абабде и 100 тысяч из других племен.

Торговля Бербера незначительна, хотя большая часть товаров, идущих из Хартума и обратно, проходит через этот город. Базар в нем один из самых жалких во всей Нубии. Так как, начиная отсюда и далее, река становится уже очень обильна подводными камнями и удобна для судоходства только во время полноводия, то здесь обыкновенно нанимают верблюдов, чтобы пройти большую Нубийскую пустыню, и идут таким образом вдоль Нила вплоть до Абу-Хаммеда.

Француз Ла Фарк, которого мы посетили, рассказал нам, что недели две назад вблизи города убили большого льва-самца. Это царственное животное заставляло трепетать всю окрестность, похищало рогатый скот и овец и уходило со своей добычей в самую чащу леса. Четверо морарби с огнестрельным оружием соединились для охоты на это хищное животное с 12 нубийцами, вооруженными копьями. Жители западных стран стреляли плохо, удары копий не были смертоносны. Лев ранил двух из своих противников и страшно изуродовал их. Тогда один нубиец, собравшись с духом, пошел прямо, к счастью, уже на совершенно сытое чудовище и убил его несколькими сильными ударами набута, укрощающего даже льва. Раненые сильно страдали, но уже выздоравливали, хотя и не прибегали к врачебной помощи.

Для европейца, путешествующего по Внутренней Африке, встретить «соотечественника», поселившегося там, всегда отрадно. Мы были очень рады встретить Ла Фарка и охотно приняли его приглашение погостить у него. В доме француза провели мы очень приятно целый вечер. Было уже поздно, когда мы вернулись на наше судно.

С запада надвигалась гроза, сверкало, но гром раздавался еще издали. Мы не обратили на это никакого внимания и улеглись спать. Но едва успели заснуть, как были крайне неприятно разбужены. Сильный восточный ветер нанес тучи песку и пыли и покрыл ими все окружающие нас предметы слоем в толщину линии. Он пробился даже сквозь наши ковры и одеяла. Прошло немало времени, прежде чем мы пришли в себя. Но, наконец, несмотря на наше печальное положение, мы начали потешаться друг над другом. Затем снова заснули и снова были разбужены гораздо более неприятным ощущением. Дождь лил как из ведра. Гроза все свирепствовала вокруг нас. Молния поблизости ударяла в Нил. А какая жалкая защита была у нас против грозы! Простая палатка из соломенных циновок. Дождь скопился на ней и тем обильней вылился на наши постели; не более чем за четверть часа три ковра и моя венгерская волчья шуба, самый лучший покров, какой только у меня был, промокли насквозь. Несмотря на то что при каждом движении я стряхивал с нее целые ручьи воды, я все-таки лежал как бы в ванне.

«Бауэргорст, ты как поживаешь?» — «О Боже мой! отвратительно, скверно, я промок до костей!»

Затем долгая-долгая пауза, и каждый «промокший до костей» засыпал снова.

На следующее утро сырой, холодный западный ветер разбудил общество вымокших путешественников. Август Тишендорф стоял на ветру совсем раздетый и перерывал свой сундук, чтобы отыскать хоть полусухое платье; Бауэргорст, сбросив с себя промокшее одеяло, пытался согреться в своей мокрой шубе; я же без всяких церемоний в полнейшем неглиже бросился в ближайший дом и велел развести огонь. Тишендорф последовал за мной, а Бауэргорст отправился в дом Ла Фарка.

Это была ночь действительно адская, а утро дьявольское. На что ни взглянешь, все было мокро; что ни возьмешь надеть — также. Повар Мансур с отчаянием глядел на дрова, которые, несмотря на все его старания, не хотели гореть; а между тем мы не переставая требовали крепкого кофе; Мухаммед тщетно обшаривал все ящики, чтобы отыскать сухое белье; матросы сидели на палубе корабля молча, неподвижно, с печальными лицами. О том, в каком мы были виде, я лучше умолчу. Платье наше было похоже на платье пьяных рабочих, проведших ночь под водосточной трубой. Но мало-помалу положение наше стало сносно. Нам принесли наконец кофе и трубки. Платья высохли у разведенного в хижине огня. Сырой, холодный ветер несколько утих, на горизонте из-за туч показалось солнце и распространило на нас свои живительные лучи. Но все-таки мы не скоро могли отделаться от неприятного ощущения, испытанного нами. Нас знобило, несмотря на солнечное тепло.

В Бербере буря причинила много вреда. Между прочим, потонули три барки, нагруженные аравийской камедью.

Около полудня я опять отправился к нашему гостеприимному приятелю. Он оставил нас обедать и перед уходом представил нам свою жену. Это была одна из прелестнейших абиссинок, которых я когда-либо видал. Муж купил ее шестнадцатилетней девочкой, привел в Каир и дал ей там воспитание. Впоследствии он взял ее к себе и совершал с ней несколько путешествий, все трудности которых она переносила с величайшей стойкостью и все опасности встречала с твердостью настоящего мужчины. Однажды своим редким присутствием духа она спасла жизнь «своему господину» и собственноручно застрелила человека, который хотел напасть на него. Она любит француза, и он не имеет никаких причин раскаиваться в своем выборе. Красивый мальчик — по имени Камиль (что значит «совершенный») — плод их супружеской жизни.

Ла Фарк занимается в Бербере торговлей довольно счастливо. Своими иногда очень прибыльными торговыми операциями он составил себе довольно хорошее состояние и думает вернуться с ним впоследствии во Францию. Но сколько я слышал, он честный, прямодушный человек и составляет редкое исключение между купечеством Восточного Судана.

Мы оставили Бербер после полудня, не видавши тех барок, с которыми предполагали совершить вместе наше путешествие через шеллалат^[125]. Одна из них принадлежала Ла Фарку и была нагружена 400 центнерами аравийской камеди. Единственный искусный, знакомый с рекой реис некий Солиман, по прозванию Эль-Махасси, находился на барке, принадлежавшей нубийскому купцу Абд-эль-Хамиду.

26 августа. Переночевав в деревне Баннкэ, сегодня ранним утром отправились мы снова в путь. Через час только догнали мы остальные барки, которые дожидались нас и при появлении нашем тотчас распустили паруса. Перед нами лежал шеллаль Акабат-эль-Хумар. При теперешнем уровне воды он не представлял действительной опасности, но все-таки следовало вести судно осторожно. В сухое же время года он едва проходим. Мы быстро и легко проплыли опасные места реки. Матросы других судов отыскали удобное место у берега вблизи одной деревни на мысе Бакер, куда мы и причалили, и отправились в деревню. Жители ее занимались в это время собиранием фиников, которые здесь особенно хороши. За несколько пара мы купили несколько сотен этих вкусных плодов.

Матросы наши отдыхали здесь от довольно утомительной дневной работы и до 4 часов пополудни пролежали в тени пальм, с аппетитом уничтожая финики. Затем мы снова пустились в путь, но только до начала шеллаля Бакера, где решено было ночевать. Вблизи от него лежит деревня того же названия. С другого берега реки, которая здесь шириной в добрую четверть часа расстояния, переплыли к нам несколько мужчин и женщин на больших, надутых воздухом кожаных мехах. Им нечего было опасаться крокодилов, потому что, как было сказано выше, эти животные любят только тихие воды, а отнюдь не стремительные водопады.

После быстрого и благоприятного плавания достигли мы на следующий день плодородного острова Моград, который лежит выше Абу-Хаммеда, куда мы прибыли 28 августа после полуторачасового плавания. Матросы, как водится, желали остановиться здесь на несколько дней, чтобы хорошенько снарядить суда для предстоящего путешествия через чрезвычайно опасные шеллалат. Так как шейх Мухаммед Али, векиль, или местный представитель шейха пустыни Гуссейна-халифа, объявил мне, что здесь можно найти верблюдов, то я и решился отправить наибольшую часть моих коллекций через Нубийскую пустыню в Короско. Один взгляд на печать эффенди-кебира, или вице-короля, на моем фирмане побудил Мухаммеда Али взять с меня за провоз моих сундуков по казенной таксе, так что мне пришлось заплатить до Короско всего по 15 пиастров за центнер.

С большим интересом слушал я рассказ шейха, и в особенности его описания внутренних областей пустыни. Он хорошо знал Нубийскую пустыню от Абу-Хаммеда до Красного моря или оттуда до самого Короско. Я узнал, что в глубине страны есть много источников, при которых обладающие многочисленными стадами номады племени аабабдэ раскинули свои палатки. Дождей, идущих во время харифа, достаточно для поддержания в низких местах хоть скудной, но все-таки удовлетворительной растительности для прокормления верблюдов, коз и овец номадов и для наполнения источников водой.

Турецкие чиновники редко или даже вовсе не проникали в эти оазисы, и поэтому обитатели их спокойно пользовались своей собственностью. Они должны были только платить умеренные подати своему шейху, упомянутому Гуссейну-халифу; я говорю «умеренные», потому что турки не знают их богатства, если я осмелюсь только употребить это выражение. Нубийская пустыня есть как бы запасной магазин для множества верблюдов, которые гибнут на пути из Короско в Абу-Хаммед. Без нее этот путь невозможно было бы поддерживать, ибо число околевающих на нем верблюдов так значительно, что из всех караванных путей турецкого государства для него требуется самое большое количество вьючных животных.

Гуссейн-халиф знает все места жительства бедуинов. Ему подчинены их маленькие шейхи. Но он остерегается, чтобы турки не познакомились с их положением ближе, чем до сих пор, потому что в таком случае доходы его значительно бы уменьшились.

30 августа. Пребывание в Абу-Хаммеде порядочно стало надоедать нам; но мы поневоле должны подчиняться распоряжениям сведущего реиса Солимана. Все, как нарочно, соединилось, чтобы привести нас в дурное расположение духа. Я уже несколько дней страдаю сильной ревматической зубной болью; хозяин Солимана с тоской ждет своего несносного брата, Бауэргорст не в духе, охота жалкая и в довершение всего холодный северный ветер свищет нам в уши. Арабы называют подобное состояние «белауи». Сегодня мы были еще больше раздосадованы. Мансур уронил в Нил две серебряные ложки — память родины; Бауэргорст вздумал купать обезьян, причем они делали отвратительнейшие гримасы; это приводит в восторг Тишендорфа, и он принимается купать и свою собственную обезьяну, но при этом так неловко выпустил из рук веревку, что прекрасный павиан тотчас пошел ко дну и не показался более на поверхности. Тут Бауэргорст, чтобы излить свою досаду, отправляется к собравшемуся здесь экипажу корабля и с хлыстом в руках понуждает их к дальнейшему путешествию. Но матросы не спускают ему этого и сами начинают драться; тут поднимается общая свалка, и я прибежал вовремя, чтобы защитить моего друга от побоев.

Едва зашло солнце, как поднялся сильный ветер, который перешел в бурю, сорвал нашу соломенную палатку и через толпу сбросил ее в Нил; разыгралась гроза, и ливень принудил нас бежать в деревню. Здесь представляется мне убежище. Вхожу в одну хижину — она пуста. Я собираюсь уже расположиться в ней с комфортом, как вдруг отворяется дверь и входит обладательница хибарки, женщина, такая старая и отвратительная, как могли быть ведьмы Макбета:

Охотно обратился бы я в бегство, но на дворе ревела буря и лились потоки дождя, так что я принужден был остаться!

Собственно говоря, мне не следовало бы надоедать читателю подобными рассказами. Я это очень хорошо чувствую, но вот мое оправдание: мне хотелось выяснить чрезвычайно выразительное слово «белауи».

31 августа. Рано поутру под прощальное пение фатхи мы оставили вместе с остальными барками Абу-Хаммед.

В четверти часа пути ниже деревни Нил делает поворот к западу и в этом направлении течет далее почти 25 миль. Мы завернули у правого берега, вошли в рукав реки и скоро миновали три стремнины шеллаля Мур, или Абу-Хаммед. Около полудня подошли к острову с развалинами старого замка Вод-Абу-Хеджен. Полюбовавшись несколькими финиковыми пальмами, растущими на узких полосах обработанной земли в верхней части Вади-Гаммара, мы достигли замка того же имени. Он расположен чрезвычайно красиво и крайне живописно. Отвесно возвышается колоссальный, блестяще-черный утес, вокруг которого дико бушуют разбивающиеся о подножие его волны; а замок как бы короной увенчивает его темную главу. Он построен из камня и глины, и при употреблении пушек легко было бы взять его, во время своей постройки он выдержал несколько нападений. Одна часть замка, вероятно, древнейшая, в развалинах; стены сложены из больших необтесанных камней. У нижнего конца скалы река образовала небольшой наносный плодородный остров, на котором несколько нубийских семейств устроили себе хижины и поля.

В здешней местности встречаются в порядочном количестве развалины подобных укреплений. Такого рода укрепленные жилища имели главною целью защитить обитателей этой бедной страны и их стада от хищнических нападений шейкие. Часто это воинственное племя распространяло свои разбойничьи набеги даже до Эль-Мухэйрэфа. Они захватывали людей, скот, зерно и другие плоды и возвращались с этой добычей на родину.

Река здесь совершенно замкнута между скалами, которые поднимаются и громоздятся по обоим берегам ее, принимая самые причудливые формы. Только кое-где встречающиеся пальмы указывают на то, что труду бедных туземцев удалось взять с бою у негостеприимной природы небольшой клочок плодородной земли. Несколько узких гряд, тянущихся вдоль берега, засеяны дуррой, но едва достаточной, чтобы прокормить одно-единственное семейство. Отсюда непосредственно приходишь в область камня. С вершин гор не видно ничего более, кроме скал и песка. Кажется, как будто Бог создал эту пустыню в минуту гнева. В хаотическом беспорядке на необозримом пространстве представляются нашим взорам раскаленные массы черных скал. В испуге обращаешь свои взоры снова к реке, так как она одна представляет нечто живое в этом царстве смерти.

После аассра мы пристали к нескольким хижинам, называемым Саламат. Чтобы не причинить ущерба удобной земле, они построены на скалах. Обитатели их невыразимо бедны. Но при всем том они обладают величайшим счастьем: они так здоровы, что болезни известны им только понаслышке. Здесь человек родится, вырастает, считает свои годы по подъему и спаду Нила и узнает, что он состарился только тогда, когда волосы его начинают седеть, спина сгибается и члены отказываются служить. А когда жизнь прожита, он умирает, сам не зная как и не чувствуя, что смерть приближается.

Сегодня мы прошли свой перегон часов за двадцать. На другое утро сильно дувший северный ветер заставил нас пристать около полудня к деревне Сур. Немногие ее хижины заняли наши матросы. На противоположном берегу реки лежит замок Кааб. Наша львица Бахида прибежала за нами в деревню и хотела похитить себе овцу. Но, к счастью, мне удалось спасти от смерти схваченную уже ею овечку. После полудня мы проехали еще небольшое пространство и пристали повыше одного шеллаля.

2 сентября. Реис Солиман созвал нас к отъезду очень рано. Мы счастливо проехали довольно быструю стремнину, несмотря на препятствовавший нам противный ветер, но затем попали в опасную шему^[126], из которой мы выбрались только по прошествии часа. Сила водоворота здесь так значительна, что судно наше несколько раз кружилось на одном месте и ударялось о соседние подводные скалы.

По причине сильного ветра мы причалили. Только после аассра отправились мы далее и прошли первую стремнину страшного шеллаля Ракабат-эль-Джемель (верблюжья шея). Судно наше проносится у самого утеса. Все весла подняты. Тишендорф приготовляется броситься вплавь. Но мы счастливо минуем самые опасные места и скоро догоняем остальные суда, которые добрались уже до берега и пристали к нему.

Утесы по обоим берегам реки становятся все более дикими, местность все пустыннее и мрачнее. Мы взбираемся на возвышения нашего берега и можем несколько ближе рассмотреть скалы. Они состоят из порфира и сиенита, но очень растрескавшиеся и так поразительно нагромождены и наслоены одна на другую, что трудно постичь, какие силы должны были действовать, чтобы произвести подобные перевороты. Самая основательная из принятых гипотез, что тут действовала одна только вода, кажется слишком смелой. Оторванные глыбы скал в тысячу кубических футов и более лежат здесь на небольших четырехугольных или круглых камнях, которые при небольшом усилии нескольких человек могли бы быть сдвинуты с места. Употребив весла нашего судна вместо рычага, с помощью нескольких матросов мы были в состоянии сдвинуть с места колоссальные обломки скал. С громом катились почти совершенно круглые камни по крутым стенам и стремглав падали в реку, с необъятной силой разрушая все, что лежало на их пути. Наше занятие забавляло матросов; в короткое время более 20 человек помогали нам сбрасывать обломки скал в Нил.

3 сентября. Вскоре после нашего отплытия мы снова очутились в скалистой местности. Без помощи весел, одним течением, устремляется наше маленькое судно за вышедшими прежде нас лодками. Мы переплыли быстро низвергающуюся, бушующую и волнующуюся стремнину, первую значительного шеллаля Сабиха. Затем мы направились к северу. При самом повороте изгиба, через который нам надо было проходить, фарватер запружен подводными камнями и потому крайне опасен. Наше судно следует прямо за тем, которое ведет реис Солиман, и, подобно ему, чрезвычайно быстро и легко пробирается вдоль правого берега мимо скал. Самая же маленькая из пяти лодок, бывших с нами, не могла удержаться в фарватере и так сильно ударилась о скрытый под водой камень, что все гребцы упали на дно лодки, а одного матроса выбросило за борт, но он подплыл и схватился за конец одного из весел и тем спасся. Лодка же удивительно счастливо снова пришла в надлежащее состояние и достигла берега, где и остановилась для исправления незначительных повреждений. Эта остановка задержала нас на полтора часа. Затем все лодки снова пришли в движение, и мы ехали несколько часов вниз по течению, пока достигли нескольких хижин, куда и причалили наши усталые матросы для отдыха и чтобы запастись свежими силами для предстоящих трудностей.

Вся окрестность как вчера, так и сегодня имела дикий вид, окаймленная черными скалами. Нил с шумом катит свои волны в своем узком ложе. Течение очень сильно и бурно. На поднимающемся среди Нила скалистом острове мы увидели одно из вышеупомянутых укреплений — Тулку; смело, как орлиное гнездо, стоит оно на вершине скалы, замечательное по своему виду и положению. Перед нами самое опасное место шеллаля. Река идет зигзагом от запада к югу и затем опять к западу, образуя букву S. В первом ее изгибе стоят в воде утесы, которые Солиман обошел, держась правого берега. Мы также старались всеми силами держаться того же самого направления, но сила воды так велика, что мы были отброшены влево, и пенистые и бушующие волны, обрызгивая нас с ног до головы, быстро и легко пронесли мимо самого утеса. Идущая вслед за нами барка прошла также благополучно.

Этим опасным путем мы перерезали большую дугу и приблизились к баркам, вышедшим раньше нас. Как вдруг мы услышали справа от нас страшный треск. Гонимое бешеными волнами судно Солимана налетело на скалу. Ломая руки, беспомощно и недвижимо стоит экипаж судна на палубе. Он зовет на помощь, но никто не в состоянии оказать ее. Ни одна барка не повинуется лоцману, поток увлекает их против воли, несмотря на все усилия матросов. Произнесши «эль Хамди лиллахи» за наше собственное спасение и поручая погибающее судно покровительству Бога и Его Пророка, переплываем мы второй поворот реки и причаливаем ниже его к берегу вместе с другими мало-помалу прибывающими барками.

Пока мы собирались помочь судну, бывшему в большой опасности, оно само благополучно вышло из нее, и экипаж его работал изо всех сил, чтобы достигнуть берега. Я тотчас же заметил, что оно сидело в воде глубже обыкновенного и быстро неслось по течению. Когда же достигло берега, то оказалось, что оно более чем наполовину было наполнено водой, так что его пришлось разгрузить. Арабы работали без всякого смысла и толка и приносили гораздо более вреда, чем пользы. Мы с Бауэргорстом взяли на себя команду и спасли то, что можно было спасти. Более 50 человек работали усиленно, и нам удаюсь выгрузить аравийскую камедь, главный груз барки. Запакованные тюки были в самом жалком виде; растворившаяся масса камеди ручьями лилась из них прямо в реку. Несколько тюков еще прежде, при нагрузке, свалились в Нил. Больше всего я жалел одного бедняка, который потерпел убыток более чем на 2 тысячи пиастров. Весь же убыток был оценен в 5 тысяч пиастров.

Вера мусульман в предопределение — очень поэтическая выдумка, но, как мы сегодня убедились, она совсем не так утешительна, как бы должна была быть; человек слишком эгоистичен, чтобы мог равнодушно переносить все удары судьбы. Тот несчастный купец, который лишился, может быть, шестой части всего своего имущества, горевал и плакал о своей потере, и утешения других не очень-то помогали ему. Как всегда, так и сегодня арабская ученость нашла причину случившегося несчастья. Экипаж барки, потерпевшей крушение, сознавал себя виновным в похищении котенка у одного факиэ, и именно этот поступок вверг их в опасность. Для предотвращения новых несчастий бедное животное было брошено при нашей полуденной остановке среди пустыни и жестоко предоставлено своей судьбе. Я было хотел убить его и накормить моего коршуна, но реис наш умолял меня не делать этого. «Тогда мы непременно взяли бы на себя тот самый грех, — сказал он, — от которого другие постарались бы освободиться». Рассчитывая на случайно пролетающего орла, я уступил наконец просьбе проводника.

С другой едва не разбившейся барки заявили, что находившиеся в ней черные невольницы давно уже заслужили гнев Божий, так как они награждали весь экипаж выражениями своей любви. А так как по арабским правилам женщина очень редко, а в путешествии никогда не может принести мужчине счастье, то нашли совершенно понятным, почему судно едва не разбилось. Только карахмет лиллахи — милосердие Божие — предотвратило большее несчастье. Я воспользовался моим знанием арабского языка, чтобы сказать владетелю лодки, правда, ироническую, но тем не менее внушительную речь для предостережения от подобных дурных поступков, которую он выслушал чрезвычайно серьезно, но торжественно уверяя, что все людские речи совершенно неосновательны.

Слова мои были приняты за крайнее упорство, и, когда корабль во второй раз подвергся крушению и окончательно погиб в катаракте Вади-Хальфа, это послужило новым подтверждением обычного суеверия.

Через день пострадавшая лодка была исправлена и снова могла продолжать путь свой. Но так как дул противный ветер, то мы доехали до Бенебини, выше шеллаля Кааб-эль-Аабида. Здесь, по счастью, я мог для своего коршуна, который уже шесть дней ничего не ел, убить собаку, а для Бахиды купить козу.

5 сентября. На другое утро наступило желанное безветрие. Мы тотчас переехали шеллаль Кааб-эль-Аабид при сильном волнении, но без особенной опасности. Внизу у водопада лежат развалины одного замка, от которого шеллаль получил свое название. «Кааб-эль-Аабид» значит «четырехугольный дом» (собственно куб) невольников. Легенда повествует, что один невольник увез насильно жену своего господина, шейха племени шейкие, убежал с нею в пустыню и построил этот замок. Он вел здесь чисто разбойничью жизнь, похищал, бесчестил и убивал девушек, обитавших вокруг него, воровал у них овец и коз и был грозен всей окрестности до тех пор, пока шейкие не убили его, после чего увели с собой обратно прекрасную женщину и разрушили вторую Трою.

Пройдя совершенно незначительный шеллаль Маханэ, прибыли мы к последнему, так называемому третьему катаракту — шеллаль Эль-Тин. Как раз около этого места Нил делится на три рукава, из которых в одном совершенно нет скал. Все бывшие впереди нас барки поплыли по этому рукаву. Но наши люди действовали до того неискусно, что мы попали в средний, состоящий из целого лабиринта скал, из которого нас вывела только необыкновенная ловкость нашего старого реиса. Ранее остальных барок попали мы в совершенно свободный фарватер и приветствовали отставших ружейными выстрелами. Впоследствии узнали мы, что нас считали уже погибшими. И действительно, опасность была велика. Даже наш старый осторожный реис Ихса несколько раз воскликнул: «Я Саид, иэб эль ярахди!» (О, Саид, принеси нам радость!)

Начиная отсюда, местность с каждой минутой становилась лучше. Мы приближались к стране самых красивых жителей Нубии — шейкие (см. ч. 1). Они самого крепкого телосложения и отличаются от всех племен донголави. Прежде они господствовали в этой стране и совершенно поработили всех остальных нубийцев. До сих пор еще этих последних оскорбляют упреками, что храбрые, но слишком зазнавшиеся шейкие связывали их отцов веревками из луковых перьев и что они никогда не осмеливались разорвать свои хрупкие оковы. Они сохранили свой арабский язык и теперь еще настолько горды, что никогда не смешиваются с ненавистными им соседними берберами. Женщины их очень красивы, но далеко уступают женщинам Дар-эль-Магаса, самого красивого племени всей Нубии.

Пальмовые леса становятся роскошнее, поля дурры лучше и больше, чем ближе мы подъезжаем к Джебель-Баркалю. Деревня Баркаль считается центральным местом Дар-эль-Шейкие. Это самая плодородная полоса Нубии. К вечеру мы высадились вблизи одной знаменитой горы и у подошвы ее осматривали остатки величественного храма, превратившегося теперь в груду развалин. Вероятно, песок пустыни засыпал многие входы в залы, высеченные в скалах; мы нашли открытыми только две небольшие комнаты с колоннами. На северо-западной стороне горы стоят пирамиды, которых мы не посещали. Положение Джебель-Баркаля было астрономически определено Рюппелем и другими под 18°30′ с. ш. и 29°48′ в. д. по парижскому меридиану. Нынешний Баркаль, вероятно, древний Напата, разрушенный римлянами. На левом берегу реки лежат знакомые нам пирамиды Нури^[127], постройки позднейшего времени.

7 сентября мы довольно рано приехали в Корти. Выехав из Баркаля накануне, мы провели ночь в небольшой деревушке. Во многих местах встречались нам действительно живописные развалины древних зданий. В Корти после благополучного перехода через катаракт матросы добыли бильбиля и меризы.

После аассра мы отправились дальше и ночевали на острове Ганате. Остров этот, подобно всем остальным, мимо которых мы сегодня проезжали, очень тщательно обработан и засеян дуррою, которая теперь поспевала. Чтобы прогонять с поля маленьких птичек, поедающих зерно и находящихся здесь в несметном количестве, употребляются особые пугала. По краям и в середине хлебных полей устраиваются крытые навесы фута на два выше головок дурры и соединяются веревками, на которых висят тряпки и перья. Женщины и дети взлезают на навесы и дерганьем и трясением веревок прогоняют налетающих птиц. Другие веревки привязываются к деревьям, стоящим в поле, чтобы трясти их, когда на них садятся птицы. С утра до вечера видите вы, как люди трудятся над тем, чтобы прогонять непрошеных гостей, и по этому можете судить, как значителен должен быть вред, причиняемый ими.

8 сентября. Мы отправились в путь еще до восхода солнца. По обоим берегам реки начинается пустыня, заступая место обработанной земли. Но все-таки появляется еще довольно хорошая растительность. Около 10 часов достигли мы деревни Эль-Таббэ, последней остановки перед Кордофаном. От 15 до 20 хижин разбросано по песчаной пустыне; несколько дальше почти столько же шинков.

Сегодня как раз была ярмарка; люди различных племен и оттенков кожи сновали взад и вперед, восхваляя свои товары, не имеющие, на наш взгляд, никакой ценности. Между ними была гадальщица, которая за несколько пара предсказала мне такую блестящую будущность, что я мог бы быть доволен, если бы оправдалась хотя бы десятая доля ее предсказаний. Все искусство ее заключалось в простом пунктировании. Некоторое превосходство ее умственных способностей перед другими было причиной всеобщего к ней уважения. Донголави, верящие в предсказания, смотрят ей в глаза и верят каждому ее слову.

9 сентября. Двое из наших матросов были с острова Хамура, лежащего выше Донголы-эль-Аджус, или Старой Донголы. Мы высадились здесь сегодня утром и, оставив матросов в их семействах, отправились на охоту. С помощью ребят некоторых здешних деревушек добыл я за несколько пара множество гнезд огненных зябликов. Возвращаясь домой, мы нашли в родительском доме наших матросов толпу народа. Там закололи овцу, как некогда при возвращении блудного сына, и устроили маленький пир. Даже родственники из деревни противоположного берега реки приплыли на своих надутых воздухом кожаных мехах. Арабы и нубийцы в состоянии так возвышать голос, что могут перекидываться словами с жителями противоположного берега, несмотря на ширину реки в четверть часа расстоянием. Этим способом им тотчас подали весть о приезде Мухаммеда.

Отправившись отсюда в полдень, мы принуждены были снова остановиться около Старой Донголы, чтобы дать другому матросу повидаться с жившим там его семейством. Говорят, будто бы от Старой Донголы идет подземный ход до Джебель-Баркаля. Хотя я и сомневаюсь в достоверности подобного сообщения, но все-таки допускаю возможность существования глубокой и просторной пещеры, потому что, как часто я ни бывал в Старой Донголе, постоянно слышал то же самое от различных туземцев. Так, например, рассказывают, что теленок, случайно попав в отверстие, находящееся близ стародонгольской мечети, появился снова у Джебель-Баркаля исхудалым, с притупленными рогами и ободранной и окровавленной шкурой. К сожалению, я никогда не имел случая убедиться в истинности этого происшествия.

10 сентября дул сильный противный ветер, и мы почти не могли сдвинуться с места. В полдень мы пристали к древнему замку шейха Реамэ. Вблизи этого места живет знаменитый святой Саид Али, которому, по уверениям нубийцев, не менее 220 лет и которого окружают его праправнуки. Слыша подобные рассказы от почтенных и серьезных людей, можно поверить, что Мафусаил мог прожить 969 лет.

Вечером пристали мы к высокому берегу несчастного места — Донголе.

Первый мой выход на берег был для меня самым важным и вместе с тем самым печальным. Я посетил могилу моего бедного брата. С каким чувством вступил я на ту землю, в которой мы 16 месяцев назад похоронили этого доброго человека, у меня нет сил описать. Чувство это может быть понятно только тому, кто разлучается со своим лучшим другом без всякой надежды когда-нибудь снова увидеть его на этом свете. Мое же прощание было еще печальнее, так как я прощался не с живым человеком, а с его холодной могилой. Я еще раз сильнее почувствовал всю горечь невозвратной потери; я перечувствовал все снова и ушел с кладбища с гораздо более тяжелым чувством, чем пришел.

Затем я отправился к губернатору провинции Ширим-бею и передал ему поклон и благодарность от моего отца. Он, по-видимому, был очень доволен моим посещением и просил меня передать в Каир несколько писем, которые ему хотелось, верно, доставить куда следует. Я исполнил его поручение с тем удовольствием, которое мы испытываем, когда можем отплатить этим за какую-нибудь оказанную нам услугу. Мы были чрезвычайно довольны, когда 13 сентября могли оставить город Донголу. Воспоминания прошедшего были тягостны как для меня, так и для моего верного друга Бауэргорста.

Вечером 14 сентября мы пристали к берегу на ночлег вблизи одной большой деревни Гафиера. Интересная сцена в суде задержала нас там до полудня следующего дня. В Хартуме наняли мы в услужение молодого парня Ахмеда, которому очень хотелось видеть Махерузет. Отец его, родом шейкие, пришел к нам в Донголу, чтобы не пустить своего сына уехать и взять его назад. Ахмед плакал и умолял нас не отпускать его, потому что родители его, в особенности мать, постоянно дурно обращались с ним. Мы отправили и отца и сына в диван, который и решил, что сын может идти, куда ему угодно.

Ахмед тотчас же убежал из города, чтобы снова пристать к нам, идя вниз по реке, но родные догнали его, заковали в цепи, отняли у него деньги и платье и избили. Но при помощи одного знакомого ему удалось убежать вторично; он явился к нам, прося пристанища, одновременно с преследовавшим его отцом. Теперь я вступился за мальчика, за что отец жаловался на меня дивану. На его несчастье, я узнал в хаким-эль-белленде, или местном суде, своего старого приятеля Абд-эль-Вехал-эффенди из Донголы и рассказал ему всю историю. Он также решил дело в пользу сына и дозволил ему отправиться с нами, чем тот с удовольствием и воспользовался, несмотря на сообщенное ему в предосторожность его родственниками распространенное в Судане поверье, что европейцы убивают черных для того, чтобы кровью их окрашивать свои красные тарбуши (фески).

В полдень мы отправились дальше и ночью прибыли на богатый финиками остров Бадин, жители которого очень бедны, несмотря на принадлежащие им обширные пальмовые леса. Правительство и здесь обложило каждое дерево высокой пошлиной в 50 пара, или 25 саксонских пфеннигов. Так как пошлиной обложены все деревья, как плодовые, так и неплодовые, то понятно, что жителям едва хватает на уплату этих пошлин. К тому же часто бывают неурожаи, или несчастные нубийцы вовсе не могут сбыть своих плодов; тогда на них остается недоимка и они подвергаются всевозможным притеснениям со стороны правительства. Можно еще удивляться, как они не умирают с голоду.

17 сентября. Выехав в полдень, мы скоро прошли шеллаль Ханник, первый из так называемого второго катаракта. Судно с неимоверной быстротой и осторожностью извивается между множеством утесистых островов, которые повсюду торчат из воды. На больших островах видны снова такие же замки, какие мы видели в Вади-Гаммаре. Так и по обеим оконечностям большого острова Симмита возвышаются величественные замки, из которых один на южной оконечности уже совершенно разрушен. Они свидетельствуют нам о том, что набеги шейкие доходили и сюда.

По обеим сторонам реки пустыня снова примыкает к самым берегам. Повыше только что пройденного нами шеллаля находится могила шейха Суктан-Мокэ, ниже шумящего перед нами Шабан, Джебель-Аашкан, а слева широкий Джебель-Али-Барзи. Шеллаль Шабан опасен только во время мелководья. Мы прошли его 18 сентября и к полудню достигли могилы шейха Факи-Бандера. Отсюда Нил поворачивает к востоку и описывает большую дугу, вокруг которой от Коэ мы проехали на верблюдах. Здесь нашим взорам открывается с обеих сторон вид на обширные пальмовые леса, между тем как в голубой дали встают перед нами шесть живописных горных вершин.

Сегодня мы ускорили наш путь. В полдень уже мы оставили позади Джебель-Наури и Кизбетта. Вскоре затем показалась деревня Куке, откуда Нил, хотя и ненадолго, снова направляется к северу, а с милю ниже по течению близ гор Сези и Бербер опять поворачивает к западу. Налево к пустыне видны вертикально стоящие четыре колонны одного храма, а на Джебель-Сези расположена на горе крепость, увенчивающая живописными развалинами ее вершину. Здесь нас застигает ураган и вынуждает высадиться на суше. После короткой остановки мы могли снова продолжать путь и только поздно ночью высадились при великолепной погоде близ деревни Горгат, у подошвы горы того же названия.

19 сентября. От места нашего ночлега река поворачивает к северо-западу; она заключена между утесами и медленно течет в своем довольно узком русле. Мы встали очень рано, в восьмом часу миновали деревню Коэ^[128] и часа через два у храма Соббе достигли Дар-эль-Магаса. В полдень мы вышли на берег в деревне Соартэ, чтобы запастись финиками и мясом. Мансур купил для львов маленькую козу, но вступил с продавцом, сожалевшим о своей продаже, в спор.

Вскоре вокруг нашего судна собралась толпа народа и старалась удержать его за канат, прицепленный на крюк к берегу. Все наши старания отвязаться от них были тщетны. Толпа на берегу все увеличивалась. Большие каменья полетели в наше судно. Я показал оружие и грозил, что начну стрелять, если они не оставят нас в покое; затем прицеливаюсь и стреляю через их головы; ничто не помогает. Бросанье каменьев становится упорнее, толпа свирепеет, и новые предостережения не привели ни к чему. Наконец я решился стрелять в самую толпу. Но чтобы никого не убить, я зарядил дробью и стрелял в ноги. Действие было поразительно; берег опустел, но только на одну минуту.

Бешеный крик пронесся по всей деревне, и в несколько минут на берегу собралось более 50 человек, вооруженных топорами, крючьями, копьями, дубинами и тому подобными орудиями, которые с яростными жестами вызывали нас на бой. Так как мы боялись убить в борьбе многих из них, то и не приняли их вызова, а преспокойно поплыли дальше. Но чтобы окончательно отбить у них всякую охоту к бою, я пустил мимо них несколько пуль, что настолько образумило их, что они действительно оставили нас в покое.

Через полчаса мы увидели на правом берегу на высоте около 800 футов плоский Джебель-Дебедж; на левой стороне виден Джебель-Сай на острове того же имени, прославленном мамелюками.

Мы ночевали в деревне Коике. Над вершинами пальм возвышался высокий купол одного надгробного памятника, отличавшегося от всех прежде виденных. Памятник этот поставлен на могиле одного великого святого, брат которого Идрис живет еще здесь и также почитается святым и пользуется тем же уважением, что и покойный. Этого последнего любили в особенности за его великие благодеяния бедным и уважали за семь совершенных им путешествий в Мекку. Брат его поставил ему этот самый памятник, причем ему содействовали своими щедрыми приношениями вице-король и другие зажиточные турки. Мухаммед Али освободил его от всяких податей и много раз выражал свое благоволение. Шейх Идрис был в Мекке только один раз, а между тем нубийцы вполне убеждены, что он ежегодно совершает путешествие ко святым местам «сирран», т. е. так таинственно, что его постоянно видят в Койке, между тем как он находится в караванах пилигримов.

Я видел шейха Идриса выходящим из своего красивого домика для совершения молитвы в «Морхрэб». Все наши люди с благоговением подошли к нему, целовали его руку и просили благословения. Затем они стали в ряд с поселянами, совершали омовение и повторяли за шейхом, который в это время занимал место имама, вечернюю молитву. Старый реис наш Ихса уверял меня, что ни одно судно не проходило здесь без того, чтобы матросы и реис не испросили у шейха Идриса его благословения и позволения на дальнейший путь.

Шейх Идрис живет почти одними подаяниями турок и нубийцев. Но он не собирает никаких богатств. Все свое имущество он раздает нищим или путешественникам. И нам также прислал он несколько блюд своего ужина вместе с самым искренним благословением. Мы нисколько не смеялись над нубийцами, которые питали глубокое уважение к этому замечательному человеку, потому что и сами не отказывали ему в нем. Между прочим, он велел выстроить на левом берегу, в пустыне, на расстоянии получаса от Койке, маленький домик, в котором поселил одного невольника с женою, чтобы они давали приют и кормили путешественников. На другой день мы видели это здание гостеприимства и великодушия, достойных уважения. На далеком пространстве не видно ни одного человеческого жилья, страна пустынна и бесплодна, а тут вдруг путешественнику представляется место отдохновения, над которым царит благословение святого или, на наш взгляд, по крайней мере, достопочтенного человека. Столь благородный человек, естественно, должен возбуждать благоговение!

Бауэргорст осмотрел внутренность надгробного памятника. Он нашел очень простую могилу под кирпичным сводом, украшенную арабскими письменами. Могила окружена деревянной решеткой с куполом, поддерживаемым с четырех углов столбами с высеребренными капителями. Пол и решетка убраны шелковыми и шерстяными покрывалами. Это место упокоения высокочтимых духовных или святых Койке.

20 сентября. Утро было туманное и обещало ненастный день. Вскоре после нашего отъезда мы добрались до острова Саи и потом до замка, укрепленного мамелюками и завоеванного турками. Замок этот был последним убежищем повсюду разбитого благородного войска. Надо полагать, что при взятии крепости была страшная резня; по крайней мере, рассказывают, что потоки крови убитых текли от крепости до самого Нила по утесам, стоящим на 40 футов над уровнем воды. И еще теперь указывают на широкие темные полосы по стенам замка, как на следы крови.

В полдень мы миновали незначительный шеллаль Абир и близлежащую высокую гору того же имени, формы которой из-за густого тумана виднелись только в неясных очертаниях. Солнце до того бледно, что его почти не видно. В 2 часа пополудни мы вошли в длинный бурный шеллаль Далэ, прошли его не более как в три четверти часа, несмотря на то что он был мили в полторы длиной. В настоящее время торчат из воды только зеленые верхушки ив, видимых при мелководье.

Ниже Далэ река совсем сжата крутыми и довольно высокими утесами и несколько заворачивает прямо к востоку. Ниже этого узкого места реки лежит опасная шема Исбэ, повыше шеллаля Акашэ. Мы прошли то и другое чрезвычайно быстро и вышли на берег близ могилы шейха Акашэ, на которой экипаж совершил молитву морхрэба.

На следующий день рано утром мы отправились дальше. Домик теплого источника Окмэ едва виден. Опасный шеллаль Тангур остался за нами неизвестно как и когда; в полдень мы прошли стремнину Амбуколь и в аасср приблизились к Семне с его бурным водопадом. Восемь барок причалили к берегу и приглашали нас в свое общество. Реис Ихса отвечал им: «Аллах маана» (С нами бог) — и твердой рукой направил судно в бушующие волны. При громких восклицаниях матросов: «Иа шех Акашэ, хауен аалейна!» (Помоги нам, о шейх Акашэ!) — судно стрелой пронеслось по стремнине и через несколько минут достигло берега и остановилось в спокойной и безопасной бухте.

22 сентября. Нет других слов, кроме «Эль хамди лиллахи!», для выражения радостного чувства, которое испытало все общество путешественников при виде выгружаемых перед ним различных вещей после прибытия из Хартума в жалкой лодке с плохими лоцманами и ленивыми матросами, благополучно проехавшей более 20 шеллалей и двух водопадов. То же самое испытали и мы, оставив за собою Семне. У нас была радостная уверенность достигнуть лучших стран земного шара. Так как до сих пор нам приходилось испытывать только затруднения и опасности многочисленных водоворотов в путешествиях по безлюдным странам или необработанным скалистым горам и пустыням, то мы предвкушали уже наслаждение беззаботно и спокойно проплыть вниз по одной из колоссальнейших рек и через одну из замечательнейших стран земного шара. Один только катаракт Вади-Хальфа лежал еще между нами и безопасным, свободным от скал руслом Вади-Арраба, Вади-Кеннуса и Египтом.

Сегодня мы также выехали очень рано и проехали уже несколько шем, несколько небольших стремнин, когда показались стены замка Абкэ. Мы были, вероятно, на расстоянии какой-нибудь четверти мили от этого знакомого нам места, когда неповоротливость нашего экипажа едва не окончила трагически все наше путешествие.

Немного выше того места, на котором мы находились, Нил, разделенный скалами на три рукава, становится шириной более полумили. Реис Ихса намеревался проехать по правому рукаву, но был предостережен провожающим нас и хорошо знакомым с рекой нубийцем Мухаммедом Али, потому что в этом рукаве находился водоворот. Тогда мы направились к среднему и благополучно достигли его. Но тут Ихсу показалось, что у левого берега лучший фарватер, и он направил туда свое судно. Только усиленными стараниями гребцы преодолели поток среднего рукава и привели лодку к левому берегу. Хотя удары весел с трудом побеждали волнующуюся стихию, но не могли воспрепятствовать тому, чтобы лодку не отбросило к утесу, разделяющему оба рукава, где она с сильным треском протащилась по нескольким подводным камням.

Тут подхватывает ее сильное течение левого рукава и неудержимо несет к выдавшемуся наполовину из воды утесу, который теперь только все заметили. При виде этого ужас овладел всем экипажем. «Я рабб хауен аалейна, я сааид иэб эль фарахди, ла иллаха иль аллах, Мухаммед рассуль аллах»^[129], — раздавалось из уст пораженных матросов вместе с криками отчаяния всего общества.

Лодка со страшным треском ударилась о скалу. Образовалась значительная течь. Вода ручьем полилась в судно, которое, как нам всем было известно, выстроено было из мимозового леса, тонущего в воде. Все потеряли присутствие духа и как угорелые метались взад и вперед по палубе. Матросы разделись, чтобы в случае окончательного потопления судна броситься вплавь. Тут мы оба, Бауэргорст и я, поняли, как велика опасность, и с тем вместе к нам возвратилось полное сознание и сила действовать.

Я запретил матросам под страхом смертной казни покидать судно и поклялся пустить пулю в голову первого, кто осмелится покинуть его, что я, как они очень хорошо знали, непременно бы исполнил. За себя мы не страшились, так как отлично плавали, но боялись за жизнь Тишендорфа, который вовсе не умел плавать. Вследствие этого я приказал одному из слуг надуть для него плотный кожаный мешок наподобие употребляемых нубийцами и, научив его, как следует прикрепить и что затем ему делать, предоставил его на попечение Бога и Его доброго гения. Затем я передал все свои дорожные деньги слуге Мансуру, а другому, Мухаммеду, все наши наиважнейшие бумаги в непромокаемом ящике с приказанием в случае чего спасти и то и другое.

Это было самое необходимое. На лодке все шло по-прежнему. Она все еще держалась на подводной скале, мешавшей ей погружаться. Экипаж все еще не мог опомниться. Одни старались сдвинуть ее со скалы, другие вычерпывали воду. Я схватился за руль, у которого сидел Бауэргорст, и, как он сам мне сознался, вертел его взад и вперед без всякой определенной цели.

Один только руль мог спасти нас! Мы вдвоем повернули рукоятку руля в ту сторону, с которой чувствовали более упорное сопротивление, и заметили, что передняя часть лодки тотчас же несколько поднялась. Вода с сильным напором ударила в руль и с такой силой отбросила нас назад, что Бауэргорста перебросило через борт, где он, к счастью, еще удержался. Мы снова напрягли все свои силы и счастливо преодолели неимоверно упорное противодействие руля.

Нос лодки мало-помалу начал сдвигаться со скалы, повернулся против течения, и затем после минутной остановки поток внезапно подхватил лодку и принялся бросать ее из стороны в сторону. Все это произошло так быстро, что стоявшие и работавшие на скале матросы не успели вскочить на судно и их втянуло в водоворот. Мы спасли их шестами, за которые они уцепились. Все были до того напуганы, что дали судну сделать два-три оборота, прежде чем схватились за весла. Мы приняли команду и с бичом в руках принуждали к скорейшему исполнению даваемых приказаний. Матросы работали изо всех сил. Мы же со слугами черпали воду, но не могли не заметить, что судно с каждым взмахом весел становилось тяжелее и неповоротливее. Оно погружалось все глубже; вода в трюме стояла около 2 футов вышины и наполнила почти половину его. Наконец мы добрались до левого берега реки и были спасены. Тотчас же вбили в землю большие колья и к ним толстыми веревками привязали лодку так крепко, что она не могла более погружаться в воду. Затем выгрузили тюки с товарами и ящики и принялись с большим усердием вычерпывать воду, так что мало-помалу нам удалось законопатить одну трещину за другой.

Ящики и мешки с камедью были в самом жалком виде, но при тщательном осмотре оказалось, что ущерб был все-таки не так велик, как бы мог быть. По последующим моим расчетам, я потерпел убытку от потонувших чучел до 600 талеров, реис Ихса несравненно больше. Он оставил свою родину, деревню Шеллаль под Асуаном два года назад и за все это время усиленным трудом приобрел 20 центнеров аравийской камеди, из которой теперь более половины потонуло. Он взъерошил свою седую бороду и плакал. Все утешения были напрасны; бедняк не мог примириться со своей злополучной участью.

В то время как работа наша была еще в полном разгаре, сверху приближались те восемь барок, которые мы видели вчера у Семне, и одна за другой прошли по среднему рукаву, который Ихса так неблагоразумно обошел. Мы звали их на помощь и с досадой сознавали преимущество их парусов над нашими. Они свернули их и через несколько минут были уже около нас^[130].

Наших усталых матросов сменили человек двадцать с других судов. Не более как в один час законопатили все трещины и вычерпали всю воду. Тогда мы снова нагрузили лодку и спустя три часа отправились к обыкновенному месту высадки на другом берегу. Здесь мы вытащили ящики на берег, вынули все, что в них было, и, насколько возможно, просушили промокшие чучела птиц. В этих занятиях мы провели целых три дня. Вероятно, вследствие проникшей в судно воды околели мои три больших грифа, что для меня было самой чувствительной потерей.

25 сентября расстался с нами Бауэргорст, который хотел пройти большой катаракт водой. Я остался при грузе и на следующий день отправился с ним в Вади-Хальфу. Чуть свет мы уже были в седле; павианы и другие обезьяны сидели скорчившись в самых смешных позах на ящиках, которые были навьючены на верблюдов, и постоянно ссорились с этими животными, и без того всегда угрюмыми. Часа через три мы прибыли в Вади-Хальфу на верховых верблюдах; вьючные же явились позднее. О благополучном приезде Бауэргорста я узнал уже вчера. С неподдельной радостью приветствовали мы друг друга. Приятель мой рассказал мне подробности своего путешествия. Оно было весьма сходно с пережитым мною прежде, хотя и при других обстоятельствах. Судно и на этот раз чуть не подверглось крушению. У скалы с тесным проходом Куссуколя сломались два весла, и судно наскочило на скалу, причем один матрос упал в воду и непременно утонул бы, если бы Бауэргорст не бросил ему надутый воздухом кожаный мешок, чем и спас его. Последний полностью разделял мое мнение, что, кто раз по собственной охоте прошел катаракт Вади-Хальфа, уже никогда во второй раз не решится на это.

Тем более удивились мы, когда несколько дней спустя встретили нубийца, который преспокойно на простом плоте проплыл не только лежавший перед нами катаракт, но и все прочие стремнины, начиная с самой Донголы. Он находился на упомянутом мною острове Бадине и только что хотел оставить его, чтобы отправиться в Каир, когда мы прибыли туда.

Тщетно просил он нас и другие суда взять его с собой и потому, устроив себе из жердей дурры плот длиной 10 футов и шириной 5, заостренный спереди, сел на него и отдал себя на произвол потока. Стебли двух пальмовых листьев служили ему веслами в шеллалат. У катаракта Вади-Хальфы сильный водоворот увлек его утлое судно в глубину и принудил нашего нубийца до тех пор кружиться в стремнине, пока легкий плот опять не вынырнул на поверхность. Он взобрался на него снова, поймал плывший по реке тюк с товаром, привез его в Вади-Хальфу и затем по-прежнему продолжал свой дальний путь. Необходимыми съестными припасами он запасался в деревнях, к которым приставал. Подобным образом нубийцы совершают иногда путешествия более чем в сто немецких миль.

28 сентября. К полудню прибыла в Вади-Хальфу одна из тех барок, вместе с которыми мы совершили переход через катаракт, и привезла весть, что лодка, еще 3 сентября сильно пострадавшая, окончательно разбилась в катаракте Вади-Хальфы, несколько повыше шеллаля Куссуколя, или Гасколя, и потонула с грузом около 60 центнеров камеди. Экипаж же спасся с большим трудом.

Вскоре после этого прибыла вторая барка, принадлежавшая моему покровителю Лятиф-паше. Груз ее состоял из прекраснейшей пары львов, которых Лятиф-паша посылал в подарок его величеству императору австрийскому, и из 15 или 20 абиссинских невольниц. Экипаж расположился в нашем соседстве под тенью пальм. Мы увидели очень хорошеньких девушек среди невольниц, которые предназначались для дома паши и которые все вместе стоили, вероятно, более тысячи талеров. Именно вследствие этого сопровождавший их слуга из предосторожности провез их через пустыню.

К вечеру мы оставили Вади-Хальфу и отправились в деревню Ишкет, находящуюся на четырехчасовом расстоянии, где и остались ночевать, так как реис Ихса хотел навестить живущих там своих родных.

На другой день сильный, противный ветер мешал скорому плаванию, и мы провели большую часть дня близ пещерных храмов Абу-Симбел и воспользовались безветренной ночью для продолжения нашего путешествия.

30 сентября. С восходом солнца прибыли мы к знакомой уже нам крепости мамелюков Ибрим. Во время необходимой остановки на несколько минут я пошел поохотиться в прекрасный пальмовый лес деревни Ибрим, но имел несчастье так напугать выстрелом одного мальчика, страдавшего судорогами, что с ним в ту же минуту сделался припадок. Спокойно и равнодушно окружили нубийцы несчастного ребенка и совершенно хладнокровно оставили его на произвол судьбы.

В 10 часов утра мы вышли на берег в Дерре, или Дирре, для закупки мяса. В целой деревне не нашли мы ни одной овцы, и местный начальник, старый любезный турок из Белграда, подарил нам жирного барана. После непродолжительной остановки мы отправились далее и к полудню прибыли в Короско. Здесь мы нагрузили благополучно прибывшие мои ящики. Сверх того, к величайшему нашему удовольствию, получили письмо из Хартума от приятеля нашего Рейца.

С закатом солнца мы снова пустились в путь и всю ночь напролет плыли при лунном свете.

1 октября мы осматривали древние египетские храмы Гурда, Тахке и Джерф-Гуссейн. Все они лежат на левом берегу один возле другого, довольно незначительны, но тщательно отделаны.

2 октября. Еще до полудня достигли мы Калабшэ и посетили великолепный, но, к сожалению, почти совсем разрушенный храм. Он один из самых красивых, какие мне случалось видеть, очень обширен и украшен многими рисунками и иероглифами. Вся окрестность покрыта развалинами. По краскам скульптурных работ нельзя себе представить древность этих построек; их прежняя красота еще вполне сохранилась.

Вскоре после отъезда мы миновали тропик Рака^[131] при громе ружейных выстрелов и радостных криках «ура!». Мне приходилось проезжать его уже в четвертый раз. Несколько южнее Нил суживается и образует так называемые Калабшские ворота (Баб-эль-Калабшэ). Далее вниз по течению влево лежит храм Хиндаф и в миле от него шеллаль Тубот. Этот последний опасен только в половодье Нила, летом же становится весьма незначителен. Лежащий от него неподалеку храм того же имени представляет мало замечательного. Ему недостает как величественности и громадности форм, так и богатства скульптурных работ, которыми отличаются все египетские древности. Немногие встречающиеся здесь скульптурные работы плохо выполнены.

3 октября. Филе. Мы осматриваем развалины «острова фей» во второй раз и все-таки не в состоянии, несмотря на нашу довольно продолжительную остановку, сохранить в своей памяти всей их прелести. Общее великолепие храма до того поразительно, скульптурные и другие украшения отдельных залов до того разнообразны, что нельзя сразу создать себе общую картину.

4 октября я отправился со всей поклажей через пустыню в Асуан на верблюдах. Бауэргорст остался на судне и прошел на нем незначительный шеллаль, или так называемый первый нильский катаракт. В Асуане мы пробыли до 7 октября. О нашем путешествии по Верхнему Египту я мало имею что сообщить. Утром 8 октября мы приехали в Ком-Омбо, после полудня в Джебель-эль-Зельзели, вечером в разрушенную деревню Силве^[132], а на другой день в Эдфу. Тут поразил меня храм, на который я до сих пор мало обращал внимания. Он во всех отношениях величествен. Высокие башни еще довольно хорошо сохранились; вероятно, они служили жилищами жрецам. С передней стороны идут три ряда рельефных мужских и женских скульптурных фигур, увеличивающихся сверху книзу. Фигуры верхнего ряда, когда глядишь на них снизу, представляются в натуральную величину, а нижние колоссальны.

Пройдя через вход, украшенный, по обыкновению, крылатыми змеями, достигаешь окруженного колоннадами двора, в задней части которого видны тщательно отделанные колонны, к сожалению, почти совсем разрушенного храма. Богатый, украшенный скульптурными работами проход идет вокруг всего храма, образуя как бы задний двор.

На плоской крыше этого здания многие семейства феллахов построили свои хижины, за ним лежат целые горы мусора, которые выше самого храма. Вероятно, они образовались после постройки храма вследствие неоднократных разрушений города и до некоторой степени служат доказательством глубокой старины древнеегипетских памятников.

В пустыне другого (правого) берега открыты в новейшее время эльзасцем Неттингером посредством бурения залежи каменного угля. Египетское правительство поручило разработку их одному французу, но до сих пор оттуда еще не добыто ни куска угля.

Понижение температуры здесь, в Египте, очень чувствительно; утром и вечером бывает довольно холодно. В то время как в Нубии солнечные лучи падают на скалистые горы обоих берегов реки и, отражаясь от них, распространяют сильный жар, в наводненном Египте сильное испарение воды значительно понижает температуру. К тому же низкие хребты гор, огибающие здесь долину Нила, дают свободный вход северным ветрам. Мы зябли и часто чувствовали необходимость в шубах.

Везде, где мы останавливались, вокруг нашей лодки тотчас же собиралась толпа народа, чтобы поглядеть на живых зверей. Своей страстью к «забавам» они часто становились до того докучливы, что приходилось прогонять их с судна палками. В Эснэ, наверное, треть всего населения была на ногах, чтобы надоедать нам своим присутствием. В одной деревне я с большим трудом спас мальчика из когтей львицы. Он подошел так близко к пальмовому дереву, к которому было привязано животное, что был схвачен Бахидой и легко мог быть растерзан ею. По счастью, она была сыта и только играла с ним, как кошка с мышью, когда я подошел и вырвал ребенка из ее лап.

11 октября. Вчера мы оставили Эснэ и ночью пристали к Арменту^[133], недавно устроенному Мустафа-пашой (сыном Ибрагим-паши) сахарному заводу. Установкой машин занимались здесь два европейца, англичанин Фокс и француз Роллé. Первого мы посетили у его паровой водоподъемной машины, устроенной в очень прочном здании. Он принял нас радушно, но спокойно, холодно, француз же совершенно наоборот — с искренней радостью.

Мне никогда не приходилось видеть двух европейцев, которые бы один перед другим так отстаивали свою национальность, как эти двое. Так, например, каждый из них был настолько горд, что не хотел изучать язык другого, вследствие чего они говорили между собой по-арабски. Каждый находил в другом что-нибудь достойное порицания, и, вместо того чтобы действовать согласованно, каждый старался сделать что-нибудь наперекор другому. Приезд наш был для них праздником. Мы тотчас же были приглашены Роллé к нему пообедать и, конечно, с благодарностью приняли это приглашение, но в то же время должны были обещать и англичанину прийти к нему ужинать.

Роллé жил в довольно близких отношениях с одной итальянкой, которая после смерти его жены занималась у него хозяйством; но все-таки отношения их не могли назваться вполне семейными. Совершенно иначе было у англичанина. Его любезная жена, природная англичанка, со своими тремя милыми детками представила картину семейного довольства и счастья. Какое приятное впечатление производили их заботливость и внимание к гостям! Мы вовсе не ожидали того, что нашли, и тем более были приятно поражены всем этим. Со смехом вспоминали мы впоследствии в Каире, как поразила нас ослепительная белизна европеянки. До сих пор кожа наша казалась нам очень бела, даже итальянку мы не находили белее нас, но, когда пред нами предстала миссис Фокс, мы тотчас заметили, что с нашими загорелыми от солнца лицами походили скорее на мавров, нежели на европейцев.

Только после полуночи покинули мы эти гостеприимные дома. Утром 12 октября прибыли мы в Луксор. Мы провели здесь два дня и все время посвятили на экскурсии по разным руинам. Интересно нам было познакомиться с французским графом де Саиве, который уединился в Луксор, чтобы написать одно политическое сочинение. Недавно назначенный консульским агентом в Англию Мустафа-ара пригласил его, нас и коптского епископа из Эснэ Абухна-Михаэля к себе на ужин.

15 октября мы прибыли в Кенэ, 17-го в Джирджей, а на другой день в Сиут. Здесь мы встретили немецкого кузнеца из Лайбаха, который сообщил нам о скором прибытии моего бывшего спутника, храброго дона Игнацио, или пастора Кноблехера, и описал цветущее состояние миссионерства.

После того как мы вместе с Бауэргорстом 21 октября вторично осмотрели норы крокодилов, 22-го встретили священника, плывшего вверх по реке в своей прекрасной железной дахабие «Stella matutina»^[134], и были крайне довольны сделанным нам дружеским приемом, равно как и восхищались великолепным и прекрасно устроенным судном. Молодые священники, сопровождавшие доктора Кноблехера, были все немцы и, как уверял он, основательные и скромные молодые люди; они обладали всеми нравственными и физическими качествами, какие были потребны для Судана. Мы с наслаждением провели целый час у любезных и отважных проповедников христианства, затем расстались и поспешили на родину, оставляя за собой знойные южные страны. Дальнейшее путешествие наше шло быстро и счастливо.

26 октября. Первые лучи восходящего солнца осветили шпиц стройного минарета мечети Мухаммеда Али. Радостно приветствовали мы Махерузет. Вскоре после того мы прибыли в Фостат^[135] и рысью на бойких ослах добрались до Муски. День был воскресный. Колокола в монастыре Святой земли благовестили к заутрени. Каждый звук мелодично отдавался в душе нашей. С этим звоном вставали перед нами картины родины. Это были те же колокола, которые звонили в дни нашего детства, те же, которые возвестили нам час разлуки с родиной, а теперь встречали нас своим приветом. Месяцы, годы нужно быть вдали от всего того, что напоминает родину, чтобы понять язык их. Ясно и звучно слышалось нам:

И снова я был упоен движением и жизнью несравненного города. Я снова мог наслаждаться и мечтать в садах «Победоносцев». Мой ослабленный лихорадкой организм укрепился, и столь часто падавший дух мой восстановился. В Каире я снова ожил. Еще прежде называл я этот великолепный город моим идеалом. Я повторяю это и теперь для того, чтобы описать всю полноту моего счастья. Как близок я был к отечеству! В полтора месяца получал я ответы на письма, которые писал к своим друзьям. Как дружелюбно встречали меня честные, прямодушные соотечественники! Благодаря им я снова мирился с европейцами, с христианами.

Мой верный друг Бауэргорст поселился вместе со мной на квартире в Тарб-эль-Тиабе, «улице шакалов», узком переулке арабского квартала, близ Муски. Нам нужно было сделать лишь несколько шагов, чтобы под чинарами цветущего Эзбекиэ с полным наслаждением выкурить шише^[136] и выпить чашку драгоценного мокко.

Как отрадно в тенистых аллеях Эзбекиэ! Под вечер раздаются издалека заносимые вечерним ветерком тихие звуки европейской духовой музыки и арабских любовных песен. Мимо проходят гуляющие европейцы и ищущие прохлады европеянки, а иногда также и левантинцы со своими укутанными покрывалами женами. Как блестят их темные очи из-за этих покрывал; как иногда странно, вопросительно останавливаются они на чужестранце! И над всем этим синеет роскошное небо Египта, пока заходящее солнце не окрасит его пурпуром.

С приближением ночи прогуливающиеся взад и вперед дамы и кавалеры исчезают, зато духи цветов пробуждаются. Звезды блистают так роскошно на темном небосклоне, воздух так прохладен, а вместе с тем бесконечно мягок. Сидя на этих жестких пальмовых скамьях, невольно предаешься мечтам, но все мысли поглощаются созерцанием прелести ночи. Часто никого не было уже видно на гулянье, кроме нас. Мы все еще оставались, когда все другие уже разошлись. Не так ли, Бауэргорст?

В Каире мы познакомились с тремя любезными немцами, в обществе которых провели много приятных часов. То были натуралист доктор Теодор фон Гейглин из Вюртемберга, коммерсант Зауэр из Ганновера и доктор медицины Теодор Бильгарц из Зигмарингена. Гейглин услаждал вечера нашего кружка своими учеными рассказами, Зауэр болтливостью, а Бильгарц своим остроумием. Бильгарц был душой общества. Я не мог решить, что в нем более заслуживало уважения: превосходный ли характер или глубокие и основательные знания.

В первых числах ноября мы сидели у Зауэра и упивались дымом драгоценной травы джебели. Кипрское вино искрилось в хрустальных стаканах. Гейглин толковал о предполагаемом путешествии к Красному морю. «Поедемте со мною», — обратился он к нам. Подумавши и посоветовавшись между собою, мы скоро согласились. Бауэргорст и я решились сопровождать Гейглина по Красному морю, а он за это должен был поехать с нами на Синай. Мы чокнулись со словами:

«Счастливый путь!»