Не умолчу я о членах его, о силе и красивой соразмерности их. Кто может открыть верх одежды его? Кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его — ужас. Крепкие щиты его — великолепие. Они скреплены как бы твердою печатью… Один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними. Один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются…

На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас.

…Железо он считает за солому, медь за гнилое дерево. Дочь лука не обратит его в бегство, пращные камни обращаются для него в плеву.

Какое-то особенное впечатление производит на путешественника, который посещает древнюю страну чудес — Египет, когда он в один из прекрасных солнечных дней увидит первого крокодила, лежащего на плоской отмели. Прежде всего он берет зрительную трубу, чтобы посмотреть первобытное чудовище, но потом хватается за хорошее ружье с намерением влепить ему пулю в его панцирное тело. Но крокодил знает силу и коварство своего величайшего врага и спокойно сползает в Нил гораздо раньше, чем судну путешественника удастся приблизиться на расстояние выстрела, исключая, таким образом, возможность дальнейших наблюдений. Если любознательный странник хочет лучше изучить левиафана, то он должен отправиться дальше на юг, только там он найдет его в таком большом количестве, что достигнет своей цели.

Крокодил до сих пор еще распространен более всего в Ниле и его притоках, но в низовьях этой реки он уже встречается реже. Тысячи исполинских мумий крокодилов, сохранившихся в Абабдских пещерах, доказывают, что крокодил несколько столетий назад был уже очень многочислен в Египте; теперь же это можно сказать только о Судане. Здесь, наверное, можно рассчитывать встретить крокодила на всякой отмели обеих главных рек. Охотнее всего живет крокодил в спокойных местах больших рек; пороги, кажется, не очень ему нравятся. Мель, на которой он мог бы удобно греться на солнце, составляет его главную потребность при выборе себе местопребывания. Этого придерживается он с большим постоянством.

Старики уверяли меня, что, будучи еще детьми, они видели одного и того же крокодила постоянно на одном и том же острове. Я не сомневаюсь в истине этого рассказа, потому что убедился, что это животное может прожить очень долго.

Крокодил, достигающий 20 футов длины, составляет очень редкое явление; самые большие экземпляры, которые я видел, могли быть футов 16; они обитали на больших песчаных островах Голубого Нила, окаймленного на протяжении нескольких миль одним первобытным лесом, и, может быть, не были потревожены никем в течение нескольких сот лет. Сто лет для нас, слабых людей, глубокая старость, для крокодила же, как кажется, только часть его жизни. При рождении животное это вылупляется из яйца, не превосходящего величиной яйцо домашнего гуся; оно растет, как и все пресмыкающиеся, в высшей степени медленно, но, несмотря на то, достигает страшной величины. Сколько нужно десятков лет для того, чтобы сформировать его?! Когда он взламывает скорлупу яйца, он не более 9 дюймов в длину; через год достигает почти двойной, иногда даже тройной величины, а потом уже растет медленнее. Сравнивая взрослого крокодила с только что вылупившимся, едва кажется возможным, чтобы это маленькое животное могло сделаться таким великаном.

Несмотря на свою величину, крокодил очень ловок и проворен. Кожа, натянутая между четырьмя пальцами его задних ног, дает ему возможность хватать рыбу в воде без всякого труда; но и на суше он не менее проворен. Я не хочу опровергать старинную басню, по которой крокодил будто бы не может поворачиваться боком, но должен заметить, что он производит все движения с величайшей легкостью. Один крокодил умел вертеться по кругу, радиус которого едва составлял половинную длину его тела, что и опровергает рассказы, будто бы вернейшим средством избежать преследующего вас крокодила может служить быстрое беганье взад и вперед.

По счастью, крокодил, находясь на суше, никогда не дает людям испытать, насколько недостаточно его лавирование в беге; на суше крокодил всегда бежит от человека. Он иногда удаляется на несколько миль от реки, но, как только заметит преследование, спешит к ней напрямик с быстротой стрелы. Если же он очень удалился от нее, то старается получше спрятаться в высокой траве или чаще леса.

Доктор Пеннэ в одно из своих путешествий в Фассокле потревожил крокодила, который прятался в русле дождевого потока, заваленном сухим тростником. При приближении всадника животное побежало и ринулось прямехонько к реке, отдаленной почти на полторы мили. Его нельзя было догнать на самом рысистом верховом верблюде. Он бежал с обычной быстротой и громко рычал^[91].

Во время харифа крокодил передвигается часто по хору вверх, а когда воды начинают спадать, он направляется в самое глубокое место реки и там прячется; когда же и тут вода высохнет, он забирается в сырые глинистые места и там, как бы впадая в летаргический сон, ожидает дождливого времени. Этого последнего я сам не наблюдал, но заключаю это из рассказов моего друга Пеннэ.

Как проводник одной рассуа он достиг со своими людьми сухого хора, устье которого находится на расстоянии 3 миль от Голубого Нила. За недостатком воды в русло реки были проведены штольни, которые, по всей вероятности, обещали доставить необходимое. Работники довели уже штольню до глубины 8 футов, как вдруг они чего-то испугались, выскочили из глубины и позвали на помощь всезнающего «хакима-пашу», или старшего верховного врача, потому что в яме двигалось во все стороны какое-то серое существо. При более точном исследовании увидали конец хвоста живого и очень большого крокодила. Тогда сделано было второе отверстие над его головой, через которое чудовище ударили палкой в затылок. Наконец его выкопали совсем и нашли, что он был 15 футов длиной.

«И вот почему, — заключил Пеннэ, — арабы до сих пор называют эту реку „рекой крокодилов“».

Главная пища исполинского крокодила состоит из рыбы. Но вместе с тем он пожирает все живущее, все, что только ему попадается и чем он успеет овладеть. Добычу, которую он достает на суше, он захватывает обыкновенно врасплох на водопое. Он медленно плывет под водяной поверхностью к утоляющему жажду животному, вдруг быстро выскакивает из воды, хватает свою добычу за голову или за передние ноги, тянет ее в воду, топит и наконец преспокойно съедает; по мнению же других, он съедает убитое животное только тогда, когда оно уже начало разлагаться. Более всего попадаются ему из человеческих жертв туземцы, идущие к реке за водой.

Только иногда старание его ухватить что-нибудь бывает тщетно. Мы с удовольствием смотрели на пьющую антилопу, быстро убежавшую от берега, на котором в то время вдруг появился крокодил. Собаки, живущие в окрестностях Нила, знают крокодилов, боятся и ненавидят их, между тем как собаки, родившиеся внутри страны, приближаются к реке без страха и даже очень смело. Первые подходят к реке с крайней осторожностью, пьют с расстановкой и внимательно рассматривают воду. Если возможно, то они выбирают себе для питья мелкие прибрежные места. Их ненависть к крокодилу проявляется, даже когда им показывают большую ящерицу, отчего они приходят в ярость.

Туземцы также во многих случаях обнаруживают страх, к несчастью, весьма основательный перед броненосным чудовищем. Они умеют рассказывать много историй о злости и силе крокодилов. По одной из них мы можем составить себе понятие о почтении, которое они питают к этому животному.

«Однажды в вечернюю пору приходит к реке верблюд напиться. На крутом берегу лежит могучий лев, готовый на него броситься, в воде подстерегает жаждущее животное исполинский крокодил. Оба, лев и крокодил, схватывают его в одну и ту же минуту. Первый прыгает ему на спину, второй хватает его за шею. Каждый хочет присвоить себе добычу; начинается между ними борьба. Ни один не уступает, оба напрягают свои силы — и верблюд распадается надвое так, что каждый боец получает свою половину».

Конечно, анекдот этот вымышлен, но все-таки он может служить нам мерилом того страха, который крокодил наводит на арабов. Многочисленные несчастья, так часто причиняемые крокодилом на Голубом и Белом Ниле, вполне оправдывают такой взгляд людей, не вооруженных огнестрельным оружием, — чудовище это действительно опасно.

Убить крокодила из ружья не чудо, но бороться с ним невозможно, потому что он начинает борьбу только тогда, когда вы совершенно обезоружены, т. е. в воде. В целом Судане нет ни одной деревни, лежащей по течению реки, в которой бы крокодил не похищал людей; ежегодно бывает множество несчастных случаев, но они становятся известными путешественнику только тогда, когда он сам о них станет расспрашивать и разузнавать. Старые люди тотчас же принимаются рассказывать, что крокодил похитил того-то и того-то, сына такого-то, потомка такого-то и такого; кроме того, утащил на дно в мутную воду множество лошадей, верблюдов, мулов, ослов, собак, овец, коз и пожирал их или, по крайней мере, отрывал ту или другую часть тела, как, например, голову и т. д.

Нападение этого животного так быстро, что некогда и подумать о бегстве; я убедился на одном острове по множеству журавлиных перьев, лежащих на песке, что крокодилы могут охотиться и за птицами. Исключая бегемотов, носорогов и слонов, ни одно животное не может считать себя в полной безопасности; он пожирает даже собственных детенышей.

Только одна птица, по мнению туземцев, дружна с ним — это маленький быстрый береговой бегунок (Hyas aegyptiacus), которого называют сторожем крокодила (рафир-эль-тимсах). Эта птица величиной с перепела, очень пестрая, но тем не менее крылья ее довольно приятно разрисованы, и она чрезвычайно проворна. Название, выдуманное арабами, недурно, если наша птица хотя бы случайно принимает на себя эту должность сторожа. Она живет на песчаных островах, отлогих берегах Нила и его притоков, постоянно находится в движении и с детства так свыкается с крокодилом, что не имеет никакой причины его бояться; ее проворство объясняет ее неустрашимость.

Она беспечно скачет по спине спящего чудовища, поедает сидящих на нем пиявок и водных насекомых и, кажется, смотрит на него не как на опасное животное, а как бы на древесный пень.

Привычка громко кричать при приближении человека и тем уведомлять крокодила о его присутствии дала повод приписать птице деятельность и название сторожа. Спящий крокодил действительно просыпается от ее крика и тотчас отправляется в воду^[92].

Крокодил пожирает всех — как живых, так и мертвых — животных, плавающих по реке, а потому я лишался несколько раз очень хороших экземпляров птиц, которые при моем выстреле падали в реку, что всегда возбуждало во мне новое желание мести.

Достигнув величины 8 футов, крокодилы становятся способны к воспроизведению. Большие индивидуумы несут больше яиц и большей величины, чем маленькие. Число яиц колеблется между 20 и 90 штуками; я сам нашел однажды у одной самки, длиной 10 футов, более 30 штук. Самки кладут свои яйца в песок и зарывают их своим хвостом. Самка, несущая яйца, так тщательно скрывает все следы своей работы, что место с яйцами может быть открыто только по собирающимся около него мухам.

Вылупившихся детенышей самка опять выкапывает, берет к себе на спину и переносит ближе к воде. Я должен прибавить, что это последнее мне кажется неправдоподобным. Особенность крокодила составляют четыре железы, наполненные веществом, подобным мускусу, которое туземцы употребляют вместо духов. Туземцы платят за них дорого, и это составляет единственный денежный доход от охоты на крокодилов; но, бесспорно, гораздо важнее то, что вследствие этой охоты число опасных животных значительно уменьшается. Из этих желез две расположены у челюстей, а две — другие по обеим сторонам задней части тела. Они придают мясу старого крокодила такой сильный запах мускуса, что мы, европейцы, не в состоянии его переносить. Мясо же молодых животных ослепительной белизны, похоже на рыбье мясо и имеет вовсе не неприятный вкус.

Редко можно встретить египтянина или суданца, который бы энергично занимался охотой на крокодилов. Египтяне употребляют при охоте огнестрельное оружие, суданцы — гарпун. Последний представляет трехгранное шлифованное железо с крючком и с выгибом, в который вставляется деревянное копье с кольцом, к нему прикреплено от 20 до 30 отдельных, но в известных местах связанных крепких веревок.

После того как гарпун, брошенный с большой силой и на близком расстоянии, пронзает броненосную кожу крокодила, деревянное копье отпадает, и тогда веревка, состоящая из столь многих составных частей, выполняет свою роль. Животное тотчас пытается перекусить веревки, но они застревают между страшными зубами в пасти, лишая его возможности сопротивления. К концу веревки привязывают поплавок из легкого дерева, указывающий охотнику след плывущего животного. Он преследует его в маленькой лодке, вытаскивает на поверхность воды и всаживает ему копье в спинной мозг.

Мы, европейцы, охотимся за крокодилами, как турки и египтяне, с огнестрельным оружием. Но следует предпочитать винтовку всякому другому оружию, потому что пуля, пушенная из нее хотя бы на значительном расстоянии, пробивает броненосную кожу крокодила, что не всегда удается при употреблении гладкой мушкетной пули. Пули, попадающие в голову и грудь, непременно убивают животное, но не так скоро, как та, которая пущена ему в спинной мозг. Поэтому шейный позвонок служит главной целью для стрелка, желающего убить крокодила. Сетями ловят их только случайно.

В 1850 г., 20 июля, мы купили за 5 пиастров для наших наблюдений живого крокодила длиной 8 футов, который запутался в сети одного из хартумских рыбаков. Рыбаки крепко связали ему пасть, чтобы он не мог кусаться, но все-таки при нашем приближении он кинулся на нас с такой яростью и таким бешенством, что мы, испуганные, отступили назад. Когда мы толкали его, он шипел, как кошка или сова, но вообще был нечувствителен. Мы кололи его иголками, сыпали ему в нос в высшей степени неприятный всем амфибиям нюхательный табак, клали на его кожу горячие угли и причиняли ему разные другие мучения, не замечая у него никакого выражения страдания. Казалось, он не мог только переносить табачный дым. Доктор Фирталер держал у него под носом горящую трубку и этим приводил его в страшное бешенство. Движения его были неуклюжи, но очень быстры, сильны и яростны.

Дождь, шедший в продолжение следующей ночи, пришелся ему очень кстати. Он развеселил его и к тому же превратил довольно глубокую и большую яму, находящуюся перед нашим домом, в лужу, которую мы и назначили ему жилищем.

Казалось, здесь ему очень нравилось, так что он постоянно оставался на дне. Он выходил наверх очень редко и лишь для того, чтобы подышать воздухом через свои ноздри, закрытые клапанами, несмотря на то, что и на дне он постоянно вдыхал воздух.

Крокодил наш сделался для жителей Хартума предметом самых интересных разговоров. Жилище его было постоянно окружено толпой взрослых и детей. Чтобы предотвратить его побег к Голубому Нилу, находящемуся очень недалеко, я велел привязать его длинной веревкой и тем дал народу больше возможности удовлетворить свое любопытство. Всякий проходящий вытаскивал беззащитное животное за веревку на сушу, подробно рассматривал его и отпускал с проклятиями и бранью, сопровождавшимися бросанием камней. Даже маленькие дети находили удовольствие мучить «тимсаха».

Плеть не действовала на негодяев, поэтому, чтобы пугнуть мучителей, я велел разрезать веревки, которыми была перевязана его морда. Но и эта угроза не подействовала. Принесли большие палки, били ими нашего крокодила по спине, и, когда им удавалось достаточно взбесить его, они приставляли эти палки к его зубам. Он схватывал их с такой яростью, что позволял таскать себя с ними взад и вперед, не выпуская их из своей пасти. При этом обыкновенно обламывались некоторые зубы, похожие на рыбьи и покрытые только хрупкою эмалью. Благодаря бесконечным стараниям жителей Хартума несчастный «тимсах» через несколько дней испустил дух.