До начала карнавала по случаю Хеллоуина в пятницу нужно было переделать буквально сто дел. Без помощи Ноа Виви-Энн ждал бы настоящий ад. После завтрака отец ушел за трактором, а работники отправились кормить бычков.

Аврора появилась около полудня, помощи от нее было немного, но она хотя бы составляла Виви-Энн компанию, ходила с ней повсюду, а потом сидела с ней на веранде до наступления темноты. Белые перила украсили разноцветными ракушками, и камушками, и стекляшками с пляжа – женщины и дети из семьи Грей уже несколько поколений отмечали свою территорию сокровищами, собранными на берегу. Хотя Виви-Энн больше не носила с собой последнюю ракушку, которую дала ей мама, эта ракушка всегда ждала ее здесь, на веранде.

Следующие несколько часов они сидели здесь, то разговаривали и смеялись, то замолкали. Вообще, на ранчо в этот день было удивительно тихо – с шоссе не доносится гул машин, никто не звонит. Наконец, около девяти вечера, Аврора посмотрела на часы и сказала: «Ну, думаю, я тут уже достаточно просидела. Пойду-ка я домой».

Когда Аврора попрощалась, Виви-Энн прошла в дом, чтобы со стационарного телефона позвонить Ноа. Гудков в трубке не было, оказалось, что телефон почему-то отключен. Она недовольно включила его и набрала номер Ноа.

– Привет, мама. Я пытался до тебя дозвониться.

– Я знаю. Извини. Телефон почему-то отключился. Ты скоро домой? Завтра в школу.

– Э-э-э… Я… весь день помогал тете Вайноне таскать вещи с ее чердака, и мы еще не закончили. Могу я у нее переночевать? Она завтра отвезет меня в школу.

– Передай ей трубку.

Послышался голос Вайноны:

– Мы правда вместе, и все в порядке. Отвезу его в школу вовремя.

Виви-Энн хотела сказать «нет», потребовать, чтобы ей вернули сына, но, понимая, что она просто чувствует себя одинокой, ответила:

– Ладно тогда. Передай ему, что я его люблю.

– Обязательно.

Она свернулась на диване калачиком, надела наушники, увеличила громкость и так и лежала, слушая музыку. Наконец, когда у нее начали слипаться глаза, отправилась в постель. Так странно быть одной в доме. Ей чудились самые разные звуки. Впервые она представила себе, как будет жить, когда Ноа вырастет и уедет из дома. Как тогда будет тихо.

Вздохнув, она заснула.

Вскоре она проснулась от равномерного постукивания: «та-там, та-там, та-там». Приглушенный, ровный стук, будто кто-то качается в кресле-качалке. Или скачет на лошади.

Даллас.

Она отдалась нахлынувшим воспоминаниям.

А потом осознала, что это не сон. Этот топот наяву. Окончательно проснувшись, Виви-Энн отбросила одеяло, выбралась из постели, сдернула со спинки стула халат. Затянула истрепавшийся пояс и медленно вышла из спальни, напряженно прислушиваясь.

Открыла стеклянную дверь на веранду. Белая, как жемчужина, луна зависла над далекими горами. Ее яркий свет заливал все вокруг, обращая поля в лоскуты темно-синего бархата.

Лунный свет озарял всадника.

Ну вот она и сошла с ума, не выдержала после стольких лет.

Она подошла к перилам – ну и что, ей даже нравится это безумие. Отсюда видна только его белая майка, она сияла, будто в свете ультрафиолетовой лампы, такие лампы были популярны в дни ее юности. И Ренегат почти невидимка, но гарцует он плавно, раскачиваясь, как в далекие годы, когда он был чемпионом. Еще один признак ее безумия: Ренегат опять здоров.

Ну конечно.

Она пыталась сохранить неподвижность, но, как и той ночью шестнадцать лет назад, не смогла удержаться. Деревянные половицы веранды заскрипели под ее ногами.

Она осторожно спустилась по склону, стараясь не поскользнуться на мокрой от росы траве, приблизилась к загону.

Всадник проскользил мимо нее, сделал круг в загоне и остановился прямо перед ней. На целые мили, казалось, не было никаких других звуков, кроме фырканья и храпения Ренегата, даже море в ожидании как будто замерло.

– Виви, – сказал Даллас, и ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть.

– Это все не взаправду…

Она остановилась. Чтобы говорить, нужно ощущать себя реальной, а слова, казалось ей, образуются из каких-то частей ее самой, тающих в воздухе.

– Я здесь.

Он соскользнул с Ренегата, потер мерина за ушами, погладил по морде, а потом поднырнул под нижнюю перекладину ограды и оказался прямо перед Виви.

Впервые за долгие годы никто не наблюдал за их движениями, их не разделяло грязное стекло. Он выглядел старше и грустнее, лицо прорезали глубокие морщины, будто нарисованные маркером. Глубокая рана открылась в ней, и она поддалась этой боли.

– Я тебя там одного оставила. Я знаю, ты не сможешь меня простить. Я сама не могу себя простить, но…

Он подошел поближе, провел шершавой ладонью по ее щеке, по шее, по затылку. Притянул к себе.

Она ожила в его объятиях. Прижалась к нему, боясь отпустить – вдруг она моргнет и окажется, что все это ей просто померещилось.

Она потрогала его лицо, смахнула слезы.

– Даллас. Не плачь…

Он подхватил ее на руки и понес вверх по скользкому склону, через веранду, в дом, где они когда-то тайком встречались, а потом жили вместе. Он не узнавал этот дом, но спальня осталась на прежнем месте, и он пронес ее туда, пинком открыв дверь.

Он положил ее на постель и опустился рядом на колени. Просачиваясь сквозь окна, лунный свет собирался в лужицу на белых простынях. Она приподнялась ему навстречу, желая раздеть его. Ее руки яростно стягивали с него майку, расстегивали брюки; он развязал ее халат, и они легли на мягкую махровую ткань. Они ждали этого больше десяти лет и теперь соединились с отчаянной страстью. Они дышали тяжело, прерывисто, заливая лица друг друга слезами, вспоминая, как легко всегда сближались их тела. И когда он наконец заполнил ее, она выкрикнула имя, которое так много долгих и пустых лет старалась не произносить.

Вайнона, Аврора и Ноа сидели за столом в гостиной Вайноны и резались в нудных «Червей». Конечно, в основном они разговаривали о Виви-Энн и Далласе, но карты помогали им усидеть на месте. Трудно сосредоточиться, когда в крови бушует адреналин. Вайнона попыталась собрать все очки[18], но рисковый ход не удался, и тут у нее зазвонил мобильный.

Все отложили карты, и Вайнона схватила телефон:

– Алло?

– Привет, Вайнона. Извини, что так поздно.

Она узнала голос своего риелтора и вздохнула.

– Привет, Кэндис.

Ноа и Аврора расслабились.

– Что ты хотела сказать? – спросила Вайнона, пытаясь скрыть свое разочарование. Она, в общем-то, и не рассчитывала, что Виви-Энн позвонит сегодня, но все же…

– Мне только что позвонил доктор, который хочет снять твой пляжный дом. Он сейчас там и хочет его осмотреть. Так-то я бы все бросила и поехала, но дети уже спят. А желающих так мало…

– Я съезжу, – сказала Вайнона. Как раз то, что нужно, чтобы отвлечься.

Она извинилась перед Ноа и Авророй и пошла к машине.

Как приятно было ехать в темноте. Она проигрывала у себя в голове весь день, заворачивая направо и налево по знакомым улицам, глядя на пейзаж, залитый сиянием полной серебристо-голубой луны. Это, безусловно, лучший день в ее жизни. Она никогда не забудет ни минуты, от крепких объятий Далласа до его тихого «спасибо», до изменившегося лица Ноа, который встретился с отцом впервые за долгие годы.

Она заехала на неухоженную дорожку и припарковалась перед большим синим пикапом. Она все еще думала о Далласе, когда одна из теней зашевелилась, откололась и двинулась ей навстречу.

Люк.

Он шагнул навстречу.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась она. – Ты же не собираешься арендовать мой дом.

– Нет. Я просто хотел поговорить с тобой наедине. Я весь день сюда ехал.

Она непонимающе смотрела на него.

– Я же сказала, что позвоню тебе завтра, после…

– После того, как ты рассказала мне, что ты сделала для Виви-Энн и Далласа, я мог думать только о том, каково это – когда ты на моей стороне.

Она сделала шаг назад, нахмурилась. Ей не хотелось неправильно истолковать происходящее, приписать лишнее значение его словам, его взгляду.

– Я всегда была на твоей стороне, Люк. Даже когда не надо было.

– Но я не был на твоей стороне, правда?

– Нет.

Вот оно – все то, что всегда мешало им. Удивительно, что он первым это понял.

– Прости меня, – сказал он.

Она не знала, как на это ответить. Она уже давно простила Люка – и себя.

– Все это в прошлом, Люк.

Он преодолел небольшое расстояние между ними, и в его взгляде она увидела всю их жизнь – то, что между ними произошло, и то, чего не случилось, – и поняла, что изменилась не только она.

– Ты веришь во второй шанс?

– Конечно.

Он взял ее за руку:

– Хочешь познакомиться с моими дочерьми? Я им о тебе уже столько лет рассказываю.

– Когда мы сможем за ними поехать?

Вайнона ждала этого вопроса племянника, знала, что именно это он первым делом спросит утром. Она обняла его.

– Скоро.

– Крутой у меня папа, правда? – сказал Ноа.

Вайнона видела, как последние сутки мальчик учится улыбаться. Куда-то исчез мрачный бунтарь, лицо которого вечно спрятано за волосами, на его месте появился юноша, который пережил нелегкие времена, но теперь у него все наладилось. Молодой человек, который всегда будет знать: плохое бывает, но добро еще может победить.

И это благодаря Вайноне.

– Спасибо, тетя Вайнона, – сказал Ноа, будто прочитав ее мысли. И это ее тоже не удивило. Она и сама в последнее время понимала, о чем он думает.

– Нет. Это тебе спасибо, Ноа. Я совершила ошибку с твоими родителями. Самую большую в жизни. Пока ты не пришел со своим скомканным долларом, я думала, что от меня ничего не требуется, кроме извинений. И ничего другого я предложить не могла. Ты дал мне шанс исправить то, что я натворила. Так что спасибо.

Около девяти утра позвонил первый репортер. Вайнона ответила: «Без комментариев» – и повесила трубку, но несколько мгновений спустя, когда телефон снова зазвонил, она поняла, что их личное время закончилось. Она пошла в гостевую спальню и разбудила Аврору, которая допоздна слушала рассказы о Люке.

– Пора вставать, сестренка. Новость вышла.

Несколько минут спустя, когда Ноа спустился по лестнице в чистой одежде, с чистыми, высушенными и забранными за уши волосами, она поняла: пора.

– Поехали рассказывать папе.

Аврора застонала:

– Я лучше за Ричарда еще раз замуж выйду.

Вайнона засмеялась, но заставила всех сесть в машину. До ранчо они добрались почти мгновенно, и, как они и боялись, у закрытых ворот уже толпились репортеры.

– Это частная собственность, – указала Вайнона.

Она открыла ворота, проехала внутрь и закрыла их за собой.

– Что дедушка скажет? – спросил Ноа, когда они выбрались из машины.

– Обрадуется, – ответила Вайнона, надеясь, что это правда.

Аврора засмеялась.

Они поднялись по ступенькам на веранду, постучали в дверь и вошли в дом.

Отец сидел на диване в гостиной. Прищурившись, он сердито посмотрел на них:

– Это правда?

– Далласа вчера выпустили. Он сейчас с Виви, – сказала Вайнона.

Отец глубоко вдохнул и выдохнул.

– Господи. Что люди-то скажут?

– Они скажут, что произошла ошибка, – сказала Вайнона.

– И Вайнона ее исправила, – Аврора сжала ее руку.

– Исправила? Думаешь, теперь нам лучше станет?

Вайнона ждала этой реакции.

– Я доброе дело сделала, папа. Знаешь ты это или нет, но я-то знаю. А сейчас мы всей семьей пойдем в коттедж и поприветствуем Далласа.

Отец сидел, ничего не говоря, просто сжимая и разжимая узловатые руки. Он гневно стиснул зубы, но губы при этом дрожали, он отводил взгляд, и впервые она увидела его глазами Виви-Энн – как человека, который не в силах выразить даже малейшую эмоцию.

Она подошла и опустилась перед ним на колени. Всю жизнь она ощущала себя слабой в его присутствии, но теперь она знала, что из них двоих сильнее она. Может быть, так оно всегда и было.

– Ты должен пойти с нами, папа. Мы Греи. Только это и важно. Покажи нам свое истинное лицо, покажи, каким ты был раньше.

Он не глядел на нее – может быть, и не мог. Просто встал, ушел в кабинет и захлопнул за собой дверь. Но она знала, что он там делает: стоит на своем обычном месте у окна, глядит на двор, на свою землю, наливает виски, хотя еще утро.

Как он там, в душе, рассыпается на части или смеется? Задумывается ли он о том, чего он не сделал, чего не сказал, или внутри у него пустота? Трагедия в том, что она и не знала, а может быть, никогда и не узнает. Что он там чувствовал или не чувствовал – это его личное дело. Но на этот раз ей стало его жалко. Его выбор превратил его в остров, изолированный и одинокий[19].

– Пойдемте, – сказала она, многозначительно переглянувшись с Авророй. – Он свой выбор сделал.

Виви-Энн и Даллас всю ночь провели, занимаясь любовью, снова знакомясь друг с другом, а разговаривали они о своей спасительнице – Вайноне. Наконец, когда на небе василькового цвета взошло солнце, они нагими сели в постели, сбросив одеяла, и заговорили о насущном.

– Ноа – чудесный мальчик, Виви. Ты его прекрасно воспитала. Мы вчера весь день провели вместе.

– Ужасно я его воспитала, – тихонько сказала Виви.

Ей снова стало стыдно от того, как раскисла она без Далласа.

– Не надо, – ответил он. – Мы и так потеряли достаточно времени. Никаких сожалений. Думаешь, я не казню себя за то, что не выходил к тебе, когда ты приезжала на свидания? Я, черт возьми, так пытался быть благородным.

– И все-так я сдалась.

Он улыбнулся ей, убрал потные волосы с ее глаз и снова поцеловал ее.

– А я поддался отчаянию. Теперь все это неважно.

Она собиралась спросить его что-то еще, но тут в дверь постучали.

– Это, наверное, папа, – сказала Виви-Энн. – Интересуется, где, черт возьми, завтрак.

Она надела халат и открыла дверь.

Вся семья стояла на пороге, улыбаясь ей. Ну, почти вся семья. Кроме отца. Это кольнуло ее, напомнило о том, что она предпочла бы забыть, – о связи, которую они либо утеряли, либо так никогда и не сформировали. Даже сейчас она не была в этом уверена.

– Привет, мама, – сказал Ноа.

А она смотрела на Вайнону, сейчас она так ее любила, что не в силах была сдержать этого чувства.

– Ты мой герой, – она бросилась к сестре и, крепко обняв, прошептала: – Спасибо.

А потом они обе заплакали.

Даллас подошел к ним и обнял Виви-Энн за талию. И будто кто-то щелкнул выключателем. Все плакали, смеялись, обнимались. А потом Виви-Энн стояла на лугу Уотерс-Эдж, держа мужа за руку и глядя сквозь слезы на свою семью – семью Греев – и землю, взрастившую их. Отсюда ей были видны мощные хвойники, поднимающиеся к солнцу за коттеджем, а корнями уходящие глубоко в плодородную почву, видны и зеленые пастбища на холмах – сейчас, холодной осенью, они дремлют, но с первыми весенними лучами солнца снова пробьется трава. За конюшней стоял большой дом, где она выросла, девочка среди девочек, всегда зная, каково это, когда у тебя есть свое место в жизни. И это чувство она передаст, и не только своему сыну, но и мужу, который еще не понял, что его место здесь, на этой земле. Вот такой подарок они ему сделают, вот что это поколение Греев передаст следующему – знание, что не границы собственности и не вехи, установленные первыми поселенцами, отмечают границы дома. Дом – это ты сам, это способность оставаться вместе в трудные времена, это люди, которые всегда в твоем сердце.

Вы, наверное, даже не знаете, как спасли меня своими глупыми вопросами, миссис И.

Кто я такой? Этот вопрос по-настоящему задел меня. Я в девятом классе не знал, кто я такой, кем я хочу стать, и, черт возьми, я точно не хотел спрашивать. Но теперь хочу.

Когда папа вернулся домой, все изменилось. Люди стали приходить почти сразу, как мы добрались в Уотерс-Эдж. Первыми пришли Миртл Микелян, и Сисси, и ее отец.

Мы все просто постояли так минутку. Мы как будто тихонько играли в «цепи кованые»: они выстроились в линию у машины, а мы у арены. Потом Миртл подошла к моему отцу и сказала: «Я, видимо, ошиблась».

«Ладно», – ответил он совсем тихо.

Я понял, что его прощение много значит для бабушки Сисси, и впервые в жизни почувствовал, каково это – гордиться отцом.

А потом он подошел к Сисси и сказал: «Ты, значит, девочка, которую любит мой мальчик».

И Сисси кивнула, и заплакала, и сказала: «Надеюсь, что да».

«Ты все это затеяла, – сказал папа. – Спасибо тебе».

После этого Сисси подошла ко мне и поцеловала меня, и все это было как не взаправду, хоть и происходило на самом деле, и я этому обрадовался, потому что именно в тот момент я подумал: вот кто я такой.

Я Грей, и Рейнтри, и эта земля, на которую мне всегда было плевать, – мой дом, и город не такой плохой, как я думал. О, некоторые люди не верят, что мы с отцом хорошие, и, может быть, никогда и не поверят, но это нормально. Мы-то сами верим, и мы вместе. И многие люди подошли к папе и поздравили его с возвращением. Кроме дедушки, конечно. Это меня просто выбесило, но, когда я сказал об этом папе, он просто такой улыбнулся и сказал: «Да ладно. Пожалей старика». И я попробую.

И вечером, когда все ушли и дома остались только мы с папой и мамой, я выглянул в окно и увидел, что на нас смотрит Ренегат. Папа подошел ко мне, и обнял меня, и сказал: «Я думал о тебе каждую ночь, Ноа. Каждую ночь».

И тут к нам подошла мама и спросила: «Что это тут мальчики секретничают?»

И я сказал, что мог думать только о том, когда папа вернется.

«Но теперь папа вернулся, – сказала мама. – Достаточно мы ждали. Кто хочет в карты поиграть?»

И папа сказал: «Да. Пора научить сына играть в покер».

Сына.

И тут-то я наконец и понял, кто я такой.

Сын.