2007 год

Некоторые города со временем меняются, а другие упрямо остаются такими же. Например, Сиэтл за прошедшие десять лет стал неузнаваемым для местных жителей. Достаточно было появиться интернет-торговле и дизайнерским кофейням, и жители этого прекрасного большого города, которые раньше ходили в спортивной одежде и при первой возможности спешили на природу, превратились в самых что ни на есть хипстеров. Повсюду шумели стройки, огромные оранжевые краны торчали на горизонте, словно гигантские хищные птицы. Каждый день новый небоскреб взмывал в серое подбрюшье неба. В переживающем экономический бум городе множились рестораны в стиле «фьюжн» с невообразимыми меню, а там, где прежде были лишь безликие здания и дорожные знаки, мгновенно возникали уютные кварталы. Знаменитая смотровая башня Спейс-Нидл и построенный в начале XX века небоскреб Смит Тауэр с каждым днем казались ниже и старше, а ведь когда-то в городе других высоток и не было.

И Виви-Энн тоже изменилась. В тридцать девять лет она растеряла почти весь свой юношеский оптимизм и энергию. Несколько раз в году, чувствуя себя особенно одинокой, издерганной и раздражительной, она ездила в большой город.

Она непременно придумывала себе отмазку – говорила, что покупает упряжь на аукционе или присматривает лошадь, – договаривалась с няней и пыталась найти утешение в темных барах, но если ей изредка и случалось провести ночь с каким-нибудь мужчиной, то чувствовала она себя еще грязнее и несчастнее, чем до этого.

И всегда она возвращалась в Ойстер-Шорс, где никогда ничего не менялось. О, здесь построили новые дома, цены на недвижимость выросли, но все-таки это место, сокровенный кусочек теплоты в штате холодной воды, оставалось относительно уединенным. Несколько лет назад летнюю резиденцию на Канале построил Билл Гейтс, и местные перепугались, что его примеру последуют другие миллионеры, что их старые, удобные дома снесут, чтобы возвести на побережье «типовые» особняки. Это и в самом деле происходило, но пока еще медленно.

Многие из магазинов на старых улицах остались прежними, только вывески теперь стали покрасивее благодаря летним деньгам. Чуть больше ресторанов, чуть больше пансионов, новый трехзальный кинотеатр, но в остальном никаких изменений. Цветы так и цвели на подоконниках в ящиках на Главной улице, свисали из кашпо на фонарях вдоль Шор-драйв.

Самые большие перемены затронули как раз Уотерс-Эдж. Виви-Энн и представить себе не могла, что ранчо станет настолько успешным. Два работника трудились целыми днями не покладая рук, арена почти никогда не пустовала, превратившись в своеобразный общественный центр города, и дел у Виви-Энн было столько, что приходилось выискивать время для встреч с сестрами.

На этот раз она сидела в своей любимой кабинке в закусочной напротив Авроры. Как обычно перед Днем поминовения, обедали здесь сегодня лишь местные, неспешно беседуя. Через неделю праздник, тогда сюда набьются туристы.

– Говорят, в городе новый банкир. По слухам, симпатичный, – сказала Аврора, убирая за ухо прядку недавно осветленных волос. В последние несколько месяцев она выбрала в качестве образца для подражания Николь Кидман: выпрямляла утюжком выкрашенные в пшеничный цвет волосы до подбородка и так щедро мазалась солнцезащитным кремом, что и ядерный взрыв ее бы не обжег.

– Правда? – ответила Виви-Энн.

Они обе знали, что ей на это плевать.

– Может, тебе стоит обратить на него внимание. Уже двенадцать лет прошло, – сказала Аврора, взглянув на Виви-Энн в упор.

Как будто Виви-Энн сама не знала, сколько времени прошло со дня ареста Далласа. Она до сих пор иногда не спала по ночам, а днем порой казнила себя за то, что подписала заявление о разводе. Иногда в ночной тишине она спрашивала себя, а не испытывал ли он ее? Может быть, он хотел, чтобы она доказала свою любовь, не отказавшись от него?

– Давай сменим тему?

– Конечно.

Аврора заплатила по счету, и они вышли на залитую солнцем улицу.

– Спасибо, что согласилась пообедать со мной.

– Ты что, шутишь? Я люблю прогуливать работу. В следующий раз наряжусь ради тебя.

– Ты? Ха-ха.

– Я знаю, тебе не нравится обедать с женщиной в джинсах пятнадцатилетней давности.

– Городок у нас маленький, выбор у меня ограничен. Если бы не ты, мне бы, наверное, пришлось обедать с клушами из женского клуба и в который раз выслушивать, какая же я дура, что упустила Ричарда. Завуалированный намек, что надо было закрыть глаза на то, что он трахает медсестру.

Виви-Энн взяла сестру под руку. После тяжелого развода Авроры прошло уже четыре года, но никто лучше Виви-Энн не знал, как долго затягиваются некоторые раны. Аврора, похоже, и на самом деле чувствует себя дурой – проглядела измену мужа.

– А вообще, как ты? Если честно?

– По-разному.

– Слышала я эту песню, – вздохнула Виви-Энн.

Ей ли не знать, что любому терпению есть предел. Приходит время отпустить ситуацию. Все, что нужно было сказать об Аврорином разводе, уже сказано. Поэтому она спросила:

– Как работа?

– Не поверишь, нравится. Мне давно надо было выйти на работу. Продавать ювелирку – это, конечно, не от рака лечить, но так я хотя бы дома не сижу.

Виви-Энн собиралась еще что-то сказать, но тут у нее зазвонил телефон. Она достала его из сумки и раскрыла.

– Виви? Это Лори Льюис, из школы. Ноа в кабинете директора.

– Сейчас приеду.

Виви-Энн, выругавшись, закрыла телефон:

– Ноа что-то натворил в школе.

– Опять? Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет, спасибо.

Торопливо обняв Аврору, Виви-Энн поспешила к новой машине. Проехав три квартала, она припарковалась вплотную к тротуару. Вошла в вестибюль, напряженно улыбнулась секретарше:

– Привет, Лори.

– Привет, Виви, – откликнулась Лори и проводила ее до кабинета директора. – Ноа там с Хардингом.

– Спасибо, – поблагодарила Виви-Энн, открывая дверь.

При ее появлении Хардинг, довольно крупный мужчина, встал. Белая рубашка с короткими рукавами натянулась на пузе, мешковатые коричневые штаны из полиэстера держались на подтяжках. На мясистом лице с проступившей щетиной от огорчения пролегли складки, как у бассет-хаунда.

– Добрый день, Виви-Энн, – сказал он. – Извините, что вызвали вас. Я знаю, как вы заняты на ферме.

Она кивнула и посмотрела в угол, где, развалившись и вытянув ноги в сапогах, сидел ее почти четырнадцатилетний сын. Прядь черных как смоль волос падала на лицо, закрывая зеленый глаз – единственную черту, которую он унаследовал от нее. В остальном же Ноа был копией отца.

Когда она подошла поближе, Ноа отвел от лица длинные волосы, и она увидела фонарь под глазом и порез на подбородке.

– Господи, Ноа…

Скрестив руки на груди, мальчик уставился в окно.

– Он подрался на обеде. С Эриком-младшим, Брайаном и другими мальчиками. Теду даже рентген пришлось делать, – сказал Хардинг.

Из коридора доносились крики учеников.

Директор нажал на кнопку телефона:

– Позовите Ронду, пожалуйста. – После чего в упор посмотрел на Ноа: – Молодой человек, мое терпение кончилось. Ты в этом году уже третий раз дерешься.

– А что, здесь быть побитым – преступление? – спокойно спросила Виви-Энн.

– Некоторые из учеников говорят, что он первый начал.

– Неудивительно, – с усмешкой ответил Ноа, но Виви-Энн слишком хорошо знала своего сына и разглядела под напускной бравадой обиду.

Хардинг вздохнул.

– Я-то на время отстранил бы его от занятий, но миссис Иверс вроде считает, что надо дать ему еще один шанс. И поскольку до конца занятий осталось только две недели, я с ней соглашусь. – Он посмотрел на Виви-Энн: – Но вы уж приструните парня, очень прошу. Пока он кого-нибудь не укокошил, как его…

– Я этим займусь, Хардинг.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Ронда Иверс.

– Можешь идти, Ноа, – сказал Хардинг.

Ноа тут же вскочил, попытался прошмыгнуть мимо матери, но Виви-Энн схватила его за руку, развернула к себе. Они уже были одного роста, но он не только высокий, а еще и нескладный.

– После школы сразу домой. В магазин не заходи. Двести долларов не забирай. Понял?

Ноа высвободился:

– Понял….

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, Ронда, – сказал Хардинг, когда Ноа ушел, и, пристально посмотрев на обеих женщин, добавил: – Беседуйте здесь. Мне надо присмотреть за детьми в столовой.

Ронда заняла место за большим столом директора. Среди стопок бумаг она выглядела хрупкой, словно птичка. Прическа и стиль одежды у нее не изменились за двадцать с лишним лет, с тех пор как она пыталась убедить Виви-Энн в достоинствах «Восставшего из ада», но Виви-Энн не любила фильмы ужасов.

– Садись, Виви, – сказала она.

Виви-Энн так устала от всего этого, она как будто на протяжении двенадцати лет сражалась с одним невидимым врагом за другим. С тех пор как Альберт Бейлор спросил Далласа, что тот делал в ночь на Рождество.

– Мы все знаем историю Ноа, – начала миссис Иверс, переходя на официальный тон, когда Виви-Энн села. – И его проблему. Мы понимаем, почему он плохо себя ведет, почему он несчастлив.

– Вы думаете, он несчастлив. Я думала… я надеялась, что все подростки такие.

Ронда Иверс сочувственно улыбнулась.

– Вы знаете, что дети над ним смеются?

Виви-Энн кивнула.

– Ему нужен друг и, возможно, помощь психолога, но это, конечно, вам решать. Я здесь, потому что у него в этом году выходит двойка по английскому. Я просмотрела записи, он столько уроков прогулял, что оценку уже не исправить.

– Если вы оставите его на второй год, это только усугубит проблему. Все будут думать, что он тупой, а не просто… не такой, как все.

– Вот и я так подумала. – Миссис Иверс достала толстую тетрадку в черно-белой обложке и подтолкнула ее к Виви. – Именно потому я даю Ноа возможность исправить оценку. Если он летом заполнит этот дневник честными записями, я переведу его в следующий класс.

Виви-Энн почувствовала огромную благодарность к женщине, которую они когда-то звали мымрой.

– Спасибо.

– Подождите благодарить меня. Для Ноа это будет тяжкий труд. Все лето ему придется писать по восемь страниц в неделю. Я буду встречаться с ним каждый понедельник и давать новую тему. Начнем на следующей неделе, до уроков. Скажем, в семь пятьдесят в моем кабинете? А в конце августа я поставлю ему оценку. Его дневниковые записи я просмотрю, только чтобы убедиться, что он сам все написал. Понятно?

– Более чем.

Миссис Иверс улыбнулась чуть грустно:

– Ему точно нелегко.

Прошлое в таком городке всегда недалеко, оно на виду, как глубокая грязь под слоем свежего снега.

– Да, – согласилась Виви-Энн, протягивая руку к пустому дневнику. – Нелегко.

Виви-Энн вернулась на ранчо к началу уроков. Отец с парой товарищей ловил бычков на лассо. Наемные работники – теперь приходящие, больше жилье в Уотерс-Эдж никому не предоставляли – ремонтировали загоны. Помахав рукой, она прошла в офис при арене и начала делать флаеры к серии заездов следующего месяца.

За прошедшие годы ранчо стало финансово успешным, но мало что поменялось под прожекторами на арене. Все те же деревянные скамейки на трибунах и загоны для бычков с воротцами; три большие желтые бочки сдвинуты в сторону; сегодня вечером родео с бочками, и их расставят как надо.

Лошади, где смогли дотянуться, изжевали доски в конюшне, отчего их края стали неровными. В углах висела густая паутина, яркие объявления на стенах рекламировали разные товары на продажу, уроки и клубы, а также услуги ветеринаров и кузнецов. График использования арены теперь утверждался задолго вперед. Виви-Энн по-прежнему проводила несколько джекпотов в месяц, а также более длинную серию родео с бочками, по-прежнему давала уроки и объезжала лошадей. Кроме того, несколько организаций регулярно арендовали арену: конные клубы для взрослых и детей и конкурсы лошадей. Раз в месяц покататься приезжали дети с особенностями. Только вот сама Виви-Энн больше не участвовала в родео. Ни одна лошадь не могла заменить ей Клем.

Следующие четыре часа она работала без отдыха. После школы явились девочки из конного клуба, настолько юные, что лошади им нравились больше любых мальчиков и к урокам они подходили весьма ответственно. Они боготворили Виви, и она чувствовала себя рок-звездой в их компании. Она знала, что скоро эти девочки вырастут, продадут лошадей и найдут себе другие занятия. Таков жизненный цикл в здешних краях: сначала лошади, потом мальчики. А через несколько лет нынешние девочки вернутся уже взрослыми, со своими дочерями, и все начнется сначала.

В конце дня она выключила верхний свет, проверила каждую лошадь и пошла в большой дом, где отец сидел на крыльце в любимом кресле-качалке. Как обычно после долгого рабочего дня на ранчо, он попивал бурбон, стругая деревяшку.

За последние десять лет он сильно постарел. Лицо, и без того морщинистое, осунулось, а некогда буйные волосы поредели, превратившись в пушок. Над чёрными глазами нависали пучки седых бровей.

Ему было семьдесят четыре года, но двигался он как глубокий старик. Они с Виви-Энн никогда не разговаривали о произошедшем двенадцать лет назад, об аресте, который перебил хребет их семье, разделив ее пополам.

Говорили они теперь только о повседневных вещах, порой едва глядя друг на друга, как будто часть их жизни застыла и больше ее уже не найти.

Но Виви-Энн усвоила: необязательно обсуждать вопрос, чтобы решить его. Если долго и старательно притворяться, что все хорошо, то со временем все и будет хорошо или почти хорошо.

И в городе никто не говорил о случившемся годы назад, по крайней мере, с Виви-Энн. Все молча согласились забыть об этом.

К сожалению, так же упорно в их доме и в городе замалчивали жизнь Ноа. Во всяком случае, взрослые. Дети, очевидно, такого пакта не заключали.

– Привет, папа, – сказала Виви-Энн, поднимаясь по ступенькам. – Нам сена нужно купить. Можешь позвонить в магазин?

– Да. И я послал нового работника за мазью для лошадей.

– Хорошо.

Она приготовила ужин для отца и работников и оставила еду в духовке на маленьком огне. Трое мужчин теперь ели когда придется, а Виви-Энн готовила еду, но редко садилась ужинать вместе с ними. Ее жизнь теперь проходила в маленьком домике вместе с Ноа. Освободившись, она вышла на крыльцо и хотела уже идти к себе, но ее остановил голос отца:

– Говорят, Ноа сегодня опять подрался.

– Уже донесли? – раздраженно спросила она. – А кто начал драку, тоже сказали?

Между ними встало прошлое, такое же заметное, как широкие белые доски под ногами.

– Ты сама знаешь, кто начал.

– Обед в духовке. Напомни Ронни, чтобы он посуду помыл.

– Ага.

Она прошла по парковке и подъездной дорожке (заасфальтированной с 2003 года) и остановилась у загона за конюшней. Ренегат заржал и заковылял к ней, щелкая узловатыми, пораженными артритом коленями.

– Привет, мальчик.

Она погладила его по седеющей морде, почесала за прядающими ушами. «Снится ли ему до сих пор, как он скачет на Ренегате?» – подумала она.

Задвинув поглубже эту мысль, Виви-Энн пошла к дому. Ренегат сопровождал ее вдоль забора, прихрамывая, но на подъеме сдался и встал, подслеповато глядя вслед.

Виви старалась не оглядываться, поднимаясь на холм. Открыв дверь, она сразу поняла, что Ноа дома. Стены из сучковатой сосны сотрясались от грохочущего ритма. Она глубоко вдохнула и выдохнула, гнев ей сейчас не поможет.

Из-за музыки расслышать ответ, когда она постучалась, было невозможно, так что Виви-Энн просто открыла дверь и вошла.

На стенах длинной и узкой комнаты в пристройке висели постеры популярных рок-групп: «Годсмэк», «Найн Инч Нейлз», «Корн», «Металлика». В углу компьютер, к телевизору подключена приставка.

Может быть, в этом-то и проблема: она слишком много ему давала и слишком мало просила взамен. Но она все эти годы старалась компенсировать его утрату.

Ноа сидел на незаправленной постели с беспроводным джойстиком в руках, на экране байкерша пинала парня по яйцам.

– Нам надо поговорить, – сказала Виви, обращаясь к спине сына.

Ответа не последовало, и тогда она выключила телевизор.

– Черт, мама, я почти прошел уровень.

– Ты мне тут не чертыхайся.

Ноа мрачно посмотрел на нее:

– Если лексикон так много значит, может, тебе с сестрами стоит подать пример?

– Ты стрелки-то не переводи, – сказала Виви, – на этот раз не выйдет. Вы из-за чего подрались?

– Дай-ка вспомню. Из-за глобального потепления?

– Ноа…

– А ты как думаешь, из-за чего? Из-за чего все драки? Этот говнюк Энгстром обозвал меня тупым индейцем, а его сраные друзья стали отплясывать танец дождя. Вот я и врезал ему.

Виви-Энн села рядом с сыном.

– Я бы тоже с удовольствием начистила ему прыщавую морду.

Ноа бросил на нее взгляд сквозь шторку сальных волос.

Виви-Энн знала, как отчаянно Ноа хочет, чтобы кто-нибудь встал на его сторону, стал его другом, поддерживал его. У нее разбивалось сердце от невозможности взять на себя эту роль. Когда-то она думала, что они всегда будут лучшими друзьями, но от этой наивности молодых лет не осталось и следа. Он растет без отца, и правила должна определять мать.

– Каждый раз, когда ты кого-то бьешь, ты доказываешь, что они правы.

– Ну и что? Может, я и на самом деле такой же, как отец. – Джойстик полетел в стену. – Ненавижу этот город.

– Ноа…

– И тебя ненавижу за то, что вышла за него замуж. И его ненавижу за то, что его тут нет…

Его голос сорвался, Ноа встал и быстро отошел от кровати.

Виви-Энн подошла к сыну, обняла его, как раньше, но он оттолкнул ее. Она смотрела на его сгорбленную, как у проигравшего, спину и понимала, как ранили его оскорбления в школьном дворе.

– Поверь, я знаю, что ты чувствуешь.

Он повернулся:

– Что, правда? Ты знаешь, каково это, когда твой отец – убийца?

– Я была замужем за убийцей, – тихо сказала она.

– Оставь меня в покое.

Виви-Эн снова глубоко вздохнула. Они уже пытались раньше обсуждать Далласа. Она никогда не знала, что сказать.

– А перед уходом сообщу тебе хорошую новость: ты заваливаешь английский, а значит, в сентябре в старшую школу не переходишь.

Вот это привлекло его внимание.

– Не понял?

– Но, к счастью для тебя, миссис Иверс согласилась дать тебе второй шанс. Задание такое: все лето вести дневник. В понедельник утром встретишься с ней перед уроками, обсудишь подробности.

– Ненавижу писать.

– Тогда надеюсь, что остаться на второй год в восьмом классе тебе понравится больше.

И она ушла: пусть сын поразмыслит.

Кто я такой?

Такое дурацкое задание могла придумать только старая мымра. Она думает, мне не все равно, завалю я английский или нет. Как будто мне это вообще понадобится после выпуска. Ага, конечно. Плевать на нее и этот последний шанс. Не собираюсь я ничего писать.

От уроков меня отстранили.

Блин.

Кто я такой?

И с чего это миссис И. решила, что это такой замечательный вопрос? Я никто. Так я ей и скажу. О, подождите, мне же ничего ей говорить не придется, потому что я не дам ей ЧИТАТЬ МОИ ЛИЧНЫЕ ЗАПИСИ. Так я и поверю, что она просто просмотрит дневник, чтобы проверить, что я ни у кого не списываю. Ага. Я же не идиот.

А надо ей сказать. Пусть у нее крышу снесет. Я НЕ ЗНАЮ, КТО Я ТАКОЙ.

Да и откуда мне знать?

Я ни на кого в семье не похож. Все говорят, что у меня мамины глаза, но если я выгляжу таким же пришибленным, лучше мне сразу мозги себе выбить.

Вот такой у меня ответ на этой неделе, миссис И. Я не знаю, кто я такой, и мне на это плевать. Да и почему меня это должно заботить? Никого в городе это не волнует. Я или один обедаю за столом, или с другими лузерами. Никто со мной никогда не разговаривает. Просто смеются, когда я прохожу мимо, и шепчут всякие гадости о моем отце.