Мы рванулись вверх, сквозь мили наполненной туманом атмосферы — казалось, ей не будет конца. Я никогда не забуду миг, когда Маркерс закричал: «Смотрите, звезда!»

Это была первая звезда, увиденная нами за шесть месяцев, проведенных под непроницаемым облачным панцирем Венеры. Вскоре, когда мы вырвались из венерианской стратосферы, появились и другие.

И тогда Солнце вспыхнуло во всём блеске своей славы!

Не могу описать, что мы чувствовали. Мы были свободны от Венеры, от ее мерзких ужасов разложения. Мы летели — домой!

Шестьсот тридцать пятый день.

Первоначальный восторг быстро угас. Впереди нас ждал долгий, необычный путь. Мы держали курс домой, но наш маршрут пролегал возле Солнца — а это вчетверо дальше, чем любой космический перелет, совершенный до сих пор!

Никто из нас не мог проверить расчёты Карсена. Только он один настолько глубоко разбирался в продвинутой небесной механике. Нам оставалось лишь поверить ему на слово: описав параболическую дугу вокруг Солнца, мы достигнем Земли. Однако сам Карсен, теперь, когда мы уже стартовали, казался полным сомнений. Первые три дня он просидел за письменным столом, почти ничего не ел и не спал, снова и снова проверяя свои уравнения.

— Должно сработать, — бормотал он время от времени. — Должно сработать!

Это, признаться, не слишком нас ободряло. Тем не менее мы готовились к долгому путешествию с мрачной решимостью.

Капитан Этвелл проявил благоразумие и решил избавить корабль от всех следов венерианской плесени. Мы сделали это просто: закрыли иллюминаторы, отсекая солнечный свет, и выключили отопление. В кабине стало очень холодно. Этвелл велел нам закутаться в теплую одежду. Целый день мы провели при температуре близкой к нулю. И наслаждались этим. Мы буквально упивались холодом. За шесть месяцев на Венере мы ни разу не видели температуры ниже ста градусов[1]. Помёрзнуть для разнообразия было истинным блаженством.

Суинертон проверил заранее взятые образцы плесени. Все они погибли. Венерианская плесень, никогда не сталкивавшаяся с холодом, мгновенно погибла при понижении температуры. Тогда мы снова прогрели кабину, уверенные, что ни одна частица этой дьявольской заразы больше не таится в углах, ожидая своего часа.

Затем, по предложению Карсена, была собрана временная система охлаждения. Тарней и Маркерс использовали трубопроводы топливных баков, провели их через кабину и вывели через предохранительные клапаны в корпусе. По ним медленно текла вода, испаряясь в вечно голодном космосе. Таким образом, трубы охлаждались за счет хорошо известного и простого принципа расширения газов.

Наконец мы позволили себе осторожно позагорать, раздеваясь и принимая солнечные ванны по несколько минут каждый день. После долгого пребывания на Венере мы были бледны как призраки: её атмосфера полностью отфильтровывала ультрафиолетовое излучение.

Шестьсот тридцать шестой день.

В последующие две недели Солнце неуклонно росло, становясь всё больше и жарче. Тарней, следуя указаниям Карсена, ежедневно корректировал наш курс залпами боковых ракет. Маркерс каждый час проводил расчеты с помощью космического октанта. Карсен совсем исхудал, его била лихорадка; он был поглощен вычислением угла сближения с Солнцем.

Все мы без лишних слов понимали: малейшая ошибка — и нас либо швырнет прямо в Солнце, либо выбросит в пространство за орбитой Земли — дрейфовать без топлива.

Температура в кабине неуклонно росла, даже при работающей на полную мощность холодильной установке. К счастью, из‑за пребывания на адски жаркой Венере мы были более или менее привычны к жаре. Но столбик ртути продолжал ползти вверх, вверх…

Мы пересекли орбиту Меркурия. И всё же мы продолжали нестись внутрь системы, к самому Солнцу, идя по касательной. Вот тут-то и начались наши истинные мучения. Обливаясь потом, задыхаясь, вдыхая воздух, обжигавший лёгкие словно расплавленный металл, мы с тоской вспоминали Венеру! Её сто пять градусов[2] и высокая влажность теперь казались нам благословенной прохладой.

Карсен сидел за столом и что-то записывал. Пот заливал его расчеты, но он хрипло требовал у Маркерса новых показаний октанта. Его глаза горели. Он противопоставлял человеческий разум и смелость грубой силе Вселенной.

Наконец мы оказались на расстоянии всего двадцати девяти миллионов миль от Солнца. Ближе человек ещё никогда не был! Но мы не испытывали никакого восторга от этой мысли. Мы лишь чувствовали, что у нас горит кожа. Металлические стены кабины дымились, к ним невозможно было прикоснуться. Мы боялись, что в любой момент взорвется топливо.

Теперь показания октанта Маркерса стали жизненно важны. Правильно ли мы описываем дугу вокруг Солнца? Глаза Карсена, проверявшего расчёты, превратились в два лихорадочно горящих провала. Наконец он хрипло вскрикнул и кивнул. Мы ответили ему чем-то вроде радостного возгласа — насколько хватило сил. И наконец почувствовали, как корабль совершает разворот!

Шестьсот тридцать седьмой день.

О том, что последовало дальше, трудно рассказывать. Но дело чуть не дошло до бунта!

После недели медленного, но неуклонного движения вокруг Солнца по ведущему к Земле курсу, Карсен внезапно объявил, что нам придется использовать ракеты и приблизиться к Солнцу еще немного.

Наши обожжённые нервы, казалось, лопнули разом. Мы сверлили Карсена злобными взглядами и осыпали проклятиями. Кто-то — неважно кто — выкрикнул, что Карсен безумен. Что мы все психи, раз решились на этот невозможный полет! Карсен решил направить нас прямо на Солнце!

Карсен попытался что-то ответить, но кричавший бросился на него с кулаками, изрыгая ругательства. В той звенящей, наэлектризованной атмосфере он действительно был готов убить Карсена. Мы все были на грани помешательства.

— Разорви его на куски! — кричали мы.

Удар так и не был нанесен. Кулак капитана Этвелла резко врезался в подбородок нападавшего. Тот рухнул на пол. Один лишь Этвелл сохранил хладнокровие. Мы снова оказались обязаны ему жизнью.

Он спокойно и твердо смотрел на нас, держа в руке пистолет. Если бы кто-то из нас пошевелился, он бы хладнокровно выстрелил. Но мы отступили, бормоча под нос проклятия и уже почти сгорая от стыда.

Тарней задействовал ракеты, как велел Карсен. Мы подошли еще на два миллиона миль ближе к Солнцу — еще ближе к аду!

Десять дней Солнце держало наш корабль в своей хватке и раскручивало его, словно камень на веревке; десять дней мы терпели эту ужасающую жару.

Я не буду больше об этом рассказывать. Мы исхудали, ослабли, стали апатичными; энергия вытекла из нас по капле. Еда вызывала отвращение, вода почти кипела. Когда мы пытались говорить, язык прилипал к нёбу. Мы прижимались к трубам охладительной системы. Охладительной? Они нагрелись почти до температуры тела. Но, по крайней мере, они были прохладнее, чем раскаленные потоки воздуха, циркулирующие по кабине.

Теперь позвольте мне рассказать о Карсене.

Лон Карсен — худощавый двадцатишестилетний парень, самый маленький и слабый из нас. После потери руки он так и не оправился. Какой-то сверхчеловеческий источник энергии поддерживал его во время всего этого жуткого, высасывающего душу периода. Маркерс настолько обессилел, что мог лишь неуклюже водить по космическому октанту потными, скользкими пальцами. Поэтому Карсен сам снимал показания, час за часом вращая винты визира культей.

Он следил за нашим курсом, вел нас сквозь бездну, и его мальчишеские губы были сжаты с непреклонной решимостью. Будучи «юнгой» нашей экспедиции, он более чем доказал, что он мужчина — настоящий мужчина.

Шестьсот тридцать восьмой день.

Однажды мы это заметили. Нестерпимая жара спала на несколько градусов. А затем быстро стало ещё прохладнее. Мы миновали Солнце и продолжали движение к Земле по параболической орбите. Наши затуманенные глаза увидели цель.

Земля, огромная яркая звезда, висела прямо перед носом корабля. Мы справились!

Это было пять недель назад. Теперь мой рассказ добрался до сегодняшнего дня.

За последние пять недель мы немного оправились после пережитого. Мы всё ещё измождены и измучены, но знаем, что скоро окажемся в безопасности — на Земле!

Оглядываясь назад, всё это кажется почти невероятным. Мы совершили бросок от Венеры к Солнцу, преодолев расстояние вдвое большее, чем путь до Марса во время противостояния. Мы описали величественную дугу вокруг светила, пройдя ближе, чем любая планета и, возможно, ближе, чем любое живое существо — если только древние марсиане не пробовали нечто подобное. Затем был долгий путь к Земле.

Мы не использовали ракетные двигатели. Солнце, как и в случае с кометами, само разогнало нас и выбросило с увеличенной скоростью в сторону Земли. Теперь наша главная проблема — торможение при крайне ограниченных запасах топлива. Но, как и планировал Карсен, мы подкрадываемся к Земле сзади, следуя за ней по орбите. Это сокращает нашу скорость относительно Земли на восемнадцать миль в секунду.

Впрочем, нам придется совершить посадку на Луне, как и при возвращении с Марса. У нас недостаточно ракетной тяги для того, чтобы побороться с земным притяжением.

Сегодня Земля видна как небольшой диск. Луна — звезда первой величины, приближающаяся к нам. Вскоре она пройдет точку перигелия и начнёт удаляться. Это тоже снизит нашу относительную скорость и сэкономит нам топливо. Карсен учел все это, когда рассчитывал время старта и прокладывал курс.

Мы очень обеспокоены состоянием юного Карсена. Хотя он чудом выдержал чудовищные испытания, теперь он явно сдает. У него жар. Парлетти делает все, что в его силах. Карсен — ключевая фигура на борту. Маневры при посадке потребуют ещё более сложных расчётов.

Шестьсот тридцать девятый день.

Сегодня Парлетти сообщил нам плохие новости, отозвав нас в сторону, чтобы шепотом поведать о том, что Карсен быстро угасает. Он совсем обессилел. Его бедное терзаемое лихорадкой тело мечется на койке.

Капитан Этвелл воспринял эту информацию очень серьёзно. Дело не только в том, что математические способности Карсена нужен нам для посадки. Мы все любим Карсена. Мы хотим, чтобы он жил!

Кажется, первым о переливании крови заговорил Суинертон. Эта идея поразила нас. Парлетти с минуту обдумывал ее, с сомнением качая головой.

— Мы все так ослаблены, — сказал он. — Карсену понадобится целая пинта крови. Пинта от любого из нас может…

Мы понимали, что он имел в виду. Жизнь за жизнь! Капитан Этвелл быстро принял решение.

— Карсен должен жить, — сказал он. — Шансы на посадку возрастают как минимум на пятьдесят процентов, если он будет вести расчёты. Следовательно, если донор погибнет, его жизнь будет отдана ради всех, а не только ради Карсена.

Никто не мог оспорить логику его решения. Более того, мы хотели загладить свою вину за тот отвратительный момент безумного гнева, направленного на Карсена, спасшего нас.

Суинертон, как биолог, напомнил нам, что сначала нужно найти подходящую группу крови. Мы закатали рукава, и он взял образцы, чтобы исследовать их под микроскопом. Затем он провел анализ крови Карсена.

— Вторая группа, резус-фактор А, — объявил он.

— Я уже сдавал как-то раз кровь на анализ, — сказал Тарней. — Кажется, у меня вторая группа, резус-фактор А. Так что я…

Суинертон покачал головой.

— Здесь только один человек с второй группой и резус-фактором А, — спокойно произнес он. — Это я.

Чтобы заявить об этом, требовалось мужество. Мы все это понимали. Будь Суинертон слеплен из другого теста, он мог бы переложить риск на кого‑то другого. Он мог бы воспользоваться плохой памятью Тарнея и спасти себя. Даже если бы Карсен погиб от переливания неподходящей крови, всё равно оставался бы призрачный шанс на благополучную посадку. Да, Суинертону потребовалось истинное мужество, чтобы самому вынести себе возможный смертный приговор.

Грубовато, но эффективно Парлетти перекачивал кровь ручным насосом через стерилизованные резиновые трубки. Мы с надеждой наблюдали за состоянием Карсена. У него начался сильный озноб, как иногда случается. Мы укутали его теплыми одеялами.

Суинертон тут же уснул. Он спит до сих пор. По словам Парлетти, особой опасности для него не было, хотя в его состоянии отдать пинту крови — дело нешуточное.

Что ж, теперь мы все чувствуем себя спокойнее. Этот новый кризис, случившийся так близко от Земли, по‑видимому, разрешён. Тарней тщательно проверяет ракетный двигатель перед последним запуском. Земля уже кажется нам размером с Луну — завораживающее зрелище.

Шестьсот сороковой день.

Если мы вообще вернемся на Землю, нас будет всего шестеро. Суинертон мертв!

Он так и не проснулся после того, как вчера уснул после переливания крови. Теперь, когда это многое проясняет, я могу раскрыть имя того, кто чуть не ударил Карсена.

Это был Суинертон. Нам, оставшимся в живых, хочется думать, что, идя на смерть, Суинертон думал о том, что хочет искупить свою вину. Он знал, что спасает жизнь человеку, когда-то спасшему его самого — человеку, которого он однажды хотел убить. У нас такой утешительной мысли нет.

Карсен поправляется удивительно быстро. Он уже сидит на койке и снова ведет расчеты. По его прояснившимися глазами мы видим, что его холодный разум вновь взялся за работу. И этот разум нам сейчас жизненно необходим!

Наша скорость всё еще слишком велика. Если бы мы просто приблизились к Луне, тормозя с помощью ракетных двигателей, у нас не хватит топлива для самой посадки. Мы разобьемся. Чтобы снизить скорость, не расходуя топливо, придётся пойти на страшный риск, — говорит Карсен.

Его расчет курса вокруг Солнца оперировал исполинскими цифрами, имея дело с огромным светилом и целыми днями пути. Теперь же он должен рассчитать маневр с использованием куда более деликатных факторов, полагаясь на значительно меньшую гравитацию Луны. Малейшая ошибка в расчётах мгновенно приведёт к нашей гибели.

Мы должны пронестись в считанных футах от твердой скалистой поверхности Луны! Это единственный способ сбросить скорость до уровня, необходимого для посадки…