На улицах Нью-Йорка, Глазго, Константинополя и Иокогамы можно было увидеть этих звероподобных обезьяно-людей, рыщущих повсюду. Они действительно становились всё более похожими на обезьян: их тела покрывались всё более густой шерстью, они всё чаще пригибались к земле и бегали на четвереньках. От одежды они отказались полностью. Фрагментарная, невнятная речь, использовавшаяся ими ещё несколько дней назад, сменилась бессмысленной мешаниной из отрывистых выкриков и воплей, в интонациях которой можно было опознать примитивные попытки общения. Они бродили по огромным городам небольшими группами или стаями, и в каждой был свой сильнейший — тиран, признанный вождь.

А перемены продолжались. Люди всё чаще передвигались на четвереньках, всё реже ходили прямо. Человеческие расы прошли путь от человека к троглодиту, от троглодита к обезьяне, а теперь скатывались обратно к животным, от которых произошли обезьяны! Всемирный атавизм стирал с лица земли последние человекоподобные формы жизни!

Я, Аллан Харкер, был свидетелем этих великих перемен, что за считаные дни отбросили человечество назад к примитивным формам жизни, существовавшим в незапамятные времена. Ведь именно в Нью-Йорке впервые заметили ранние проявления этих изменений — растущую волну ужасных преступлений, вскоре прокатившуюся по всей Земле.

Разумеется, в те первые дни ни я, ни Персон не подозревали о подлинных масштабах происходящего. Мы, как и большинство людей в мире, с изумлением следили за поразительным ростом преступности и разгулом насилия, но это казалось нам далёким от наших интересов, ведь мы оба были слишком поглощены экспериментальной работой. Более того, в те дни мы посвящали ей даже больше времени, чем прежде, — возможно потому, что и Ферсон, и я, похоже, начали утрачивать часть наших привычных навыков и знаний. Я знаю, что он замечал за собой необъяснимые промахи, а я, обычно самый терпеливый из биологов, разок-другой забывался во внезапном приступе ярости и крушил стоявшие вокруг реторты и пробирки. Конечно, ни один из нас не догадывался, что мы сами уже находимся под воздействием тех же странных сил, что высвободили в человечестве его страсти, превращая мир в безумный карнавал преступлений.

Но когда чуть позже огромная волна преступности, превратившая Землю в ад, стала ещё более ужасающей из-за бесчисленных необъяснимых катастроф и несчастных случаев, Ферсон задумался. Он оставил облицованные белым кафелем лаборатории ради университетских кабинетов психологического тестирования с их диковинными самописцами и проводил там долгие часы, ставя сложнейшие опыты по регистрации психических реакций — как своих, так и других людей. Спустя два дня таких экспериментов, в то время как фатальные несчастные случаи, происходящие повсюду, ежедневно уносили тысячи жизней и когда почти вся промышленная деятельность замедлялась и останавливалась из-за них, Ферсон вернулся. Я никогда прежде не видел у него такого выражения лица.

— Я нашёл причину, Аллан, — тихо сказал он. — Причину всего этого ужаса — бесчисленных преступлений, несчастных случаев и бунтов.

— Причину? — непонимающе повторил я, и он кивнул.

— Да, и эта причина — всемирный атавизм! Атавизм, откат назад по эволюционному пути всего живого на Земле. Он начинается с человека как самого свежесформировавшегося вида и происходит прямо у нас на глазах! Более того — происходит и в нас самих!

— Всемирный атавизм! — ахнул я. — Но, Ферсон, чтобы такое произошло… это немыслимо!

Он покачал головой.

— Вовсе нет. Помните Гранта и его теорию о том, что эволюционные волны, исходящие от Солнца, подтолкнули земную жизнь на путь эволюции? Помните, Грант говорил, что, если бы эти эволюционные волны перестали доходить до Земли, вся земная жизнь стремительно скатится обратно по этому пути?

— Помню, — ответил я, — но как такое могло случиться? Что вообще способно остановить поток солнечного излучения?

Взгляд Ферсона помрачнел.

— Я не знаю, что способно, — медленно проговорил он, — но мне кажется, я знаю, кто способен!

Ферсон! — воскликнул я. — Вы же не думаете всерьёз, что Грант…

— Именно так я и думаю, — отчеканил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Грант открыл существование эволюционного излучения; он один из всех людей в мире знал о нём всё. Помните, что он сказал на том собрании, когда ему не дали объяснить теорию? Он сказал: «Я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видел!»

У меня голова пошла кругом.

— Значит, вы думаете, что, когда Грант исчез… он…

— Я думаю, то самое «доказательство», которое Грант в гневе пообещал явить миру — это и есть всемирный атавизм, обрушившийся на человечество! Я убеждён, что Грант каким-то непостижимым образом использовал свои знания и способности, чтобы отклонить или ослабить эволюционные волны, идущие к Земле от Солнца, и что именно из-за отсутствия этих волн жизнь на Земле регрессирует!

— Но когда это прекратится? — воскликнул я.

— Это не прекратится, Харкер, — всё только начинается. Человек, как самое недавно возникшее существо, меняется первым и будет откатываться назад — через троглодита, через обезьяну, к ещё более ранним формам, через цепь всё более примитивных животных. К тому времени начнут изменяться и остальные живые существа Земли, отброшенные назад по пути эволюции, — и этот великий атавизм будет продолжаться до тех пор, пока вся жизнь на Земле не вернётся к тем первым грубым протоплазматическим формам, из которых она возникла миллиарды лет назад!

— Но что мы можем сделать? — воскликнул я. — Должен же быть какой-то способ это остановить!

— Есть только один способ, — сказал он. — Грант вызывает этот величайший всемирный атавизм, отсекая эволюционные волны Солнца от Земли. Он, без сомнения, проецирует в сторону Солнца некое мощное подавляющее или нейтрализующее излучение, заглушающее их и уничтожающее волны прямо в их источнике. Мы должны определить местонахождение Гранта и уничтожить всю аппаратуру, используемую им!

— Но если меняются все… значит, и мы с вами тоже меняемся! — воскликнул я, и он кивнул.

— Мы двое уже в некоторой степени затронуты этим процессом, как и всё человечество. Наши провалы в памяти, трудности, испытываемые нами в работе — всё это результат всемирного атавизма, пробуждающегося в нас, точно так же, как он пробуждается в тех, кто совершает преступления по всей Земле. Что бы мы ни предприняли, мы обязаны защитить себя от этих колоссальных изменений, ведь только у нас есть шанс остановить чудовищный замысел Гранта. Мир никогда не поверит в реальность этой угрозы, пока не станет слишком поздно, а значит, мы не должны измениться!

Затем Ферсон быстро изложил свой замысел. Он предлагал создать два небольших излучателя, каждый из которых будет автоматически непрерывно генерировать искусственное эволюционное излучение — то самое, что раньше изливало на Землю Солнце, но в ограниченном радиусе. Эти компактные приборы можно будет скрытно носить на теле; они постоянно будут удерживать каждого из нас в поле действия жизненно важных волн. Таким образом, на нас не повлияет глобальное отсутствие того фактора, что вызвал всемирной атавизм. Какую бы мощную гасящую волну ни посылал Грант в сторону Солнца для нейтрализации его излучения, она, разумеется, не могла затронуть излучение от наших маленьких приборов.

Следующие два дня мы провели за работой над созданием этих приспособлений. Способ получения эволюционных волн нам был известен: как я уже упоминал, после первого заявления Гранта физики сумели в небольшом масштабе воспроизвести их искусственно. Поэтому уже ко второму дню наши излучатели были готовы — небольшие плоские чёрные футляры, незаметно закреплённые на ремнях. В каждом находились крошечные, но удивительно мощные батареи, служившие источником энергии, и компактный генератор, автоматически непрерывно испускавший жизненно важные эволюционные волны на расстояние в несколько футов. С этими работающими устройствами, защитившими нас от воздействия ужасного атавизма, охватившего человечество, мы приступили к своей главной задаче — поиску Гранта и аппарата, с помощью которого он, подавляя солнечные волны, обрушил этот кошмар на Землю.

Ибо это был уже подлинный кошмар, и мир начал осознавать его истинную природу, когда по всей планете посредством чудовищных преступлений вырвались на волю самые жестокие страсти, а необъяснимое скудоумие людей стало причиной ужасающих катастроф. Десяток крупнейших правительств объединились и созвали в Нью-Йорке конференцию с участием величайших учёных мира, чтобы найти причины происходящего или хотя бы остановить ужас, охвативший планету. На эту конференцию они прибыли с самыми разными, порой невероятными теориями, объясняющими происходящее. Мы с Ферсоном отправились туда, чтобы предоставить им истинное объяснение и подтолкнуть их к поискам Гранта, ведь это был единственный путь, что мог спасти человечество. Но эти объяснения так и не прозвучали, потому что первое упоминание Ферсоном всемирного атавизма было встречено недоверчивыми выкриками, а когда он назвал имя Гранта, поднялась такая буря насмешек, что его силой выставили вон. Учёные остались яростно спорить о самых нелепых теориях, доказывая свою правоту или оспаривая чужую при помощи кулаков.

Ибо они, как и всё человечество, уже были неспособны к ясному и последовательному мышлению. Ферсон и я, работая день и ночь в изолированных верхних лабораториях Манхэттенского университета, могли ясно видеть, что происходит вокруг. К тому времени мы уже жили, ели и спали прямо в лабораториях, потому что транспорт и промышленность практически прекратили существование. Огромные массы людей бродили по улицам города: одни сбивались в банды, превращая жизнь остальных в сущий ад, другие предавались беспорядочному грабежу. Великий лондонский бунт и неудавшееся восстание в нижнем Нью-Йорке уже произошли, и всем было ясно, что последние остатки законности и порядка исчезают — так как всё больше солдат и полицейских, призванных поддерживать их, сами присоединялись к погромщикам.

В течение нескольких дней ещё выходили новости — в виде бессвязно написанных и неряшливо напечатанных листков, — и так мы узнали о грандиозном чикагском бунте и последовавшем за ним пожаре. Это стало началом конца. Через несколько дней в Нью-Йорке воцарилось полное беззаконие, на улицах лежали трупы, повсюду хозяйничали мародёры. Университетские здания, покинутые всеми, кроме нас, лишь изредка подвергались нападениям грабителей — в них не было ни еды, ни иных ценностей. У нас с Ферсоном в лаборатории были винтовки и пистолеты, и с помощью них мы были способны отбиваться от тех оборванных и жестоких банд, что могли попытаться на нас напасть.

В те страшные дни мы были всецело поглощены поисками Гранта и того механизма, с помощью которого он обрушил эту погибель на человечество. Ферсон предположил, что мощное ослабляющее излучение, должно быть, посылаемое Грантом к Солнцу, чтобы остановить бесконечный поток его эволюционных волн, должно влиять на определённые регистрирующие приборы — если удастся подобрать правильную частоту для их контуров. Обнаружив её, можно было бы, по степени воздействия этих волн на приборы в разных точках, вычислить и с некоторой точностью нанести на карту источник этих высокомощных подавляющих волн. Шанс казался мне ничтожным, но я, как и Ферсон, понимал, что это единственный путь. Мы знали, что Грант наверняка защитил себя, как и мы, небольшим переносным излучателем волн.

И потому в эти ужасающие дни мы не отходили от приборов, проводя опыт за опытом в поисках хоть какого-нибудь признака той силы, источник которой мы пытались обнаружить. Весь массив гигантских строений Нью-Йорка, тянувшийся к югу от нашей лаборатории, теперь каждую ночь тонул в непроглядной тьме. Последние привычные признаки цивилизации исчезли в нём, как и повсюду. По городу бродили оборванные орды дикарей — лохматых, сгорбленных, с жестокими лицами, с каждым днём всё более выступающими вперёд челюстями, с покатыми лбами и звериными глазами. Мы понимали, что это троглодиты, пещерные люди, такие же, каким человечество было много веков назад и каким оно теперь стало на всей Земле.

Мы изредка видели, как они бродят по университетскому городку в поисках пропитания, направляясь к нам с угрюмым видом, готовые напасть, едва завидев нас, но в страхе разбегаясь, когда мы стреляли поверх их голов. Ни один из них уже не был способен справиться с такой сложной вещью, как огнестрельное оружие. Сотни миллионов людей по всей Земле рыскали такими же примитивными стаями, отброшенные в развитии назад, к состоянию, в котором человек находился до зари истории. И они становились всё более свирепыми, волосатыми и звероподобными, откатываясь ещё дальше — от троглодита к обезьяне. Человечество исчезло, превратившись в этих всё ещё меняющихся существ, — все, кроме нас с Ферсоном.

Я не в силах теперь полностью описать те ужасные последние дни изменений — дни, когда нам довелось воочию увидеть, как существа вокруг делают следующий страшный шаг назад: от троглодита к обезьяне. Мы с Ферсоном работали со скоростью, продиктованной полнейшим отчаянием. Ведь даже если бы чудовищный труд Гранта был остановлен и эволюционное излучение Солнца вновь начало достигать Земли, потребовались бы неисчислимые эпохи для того, чтобы эти звероподобные создания снова поднялись до уровня людей. Человечество уходило, оно уже превратилось в звероподобных существ, рыщущих вокруг нас, и всё же ради них — ради того человечества, что могло бы вновь возникнуть в туманном будущем — мы продолжали борьбу, пытаясь остановить эти ужасные перемены, которые в противном случае продолжались бы до тех пор, пока на Земле не остались бы только протоплазменная слизь.

Мы подобрали нужную частоту для контуров наших регистрирующих приборов и в лихорадочной спешке расставили их с интервалом в милю, работая всю ночь напролёт. То была самая странная работа в мире: улицы и здания исполинского города, погружённые в ночное безмолвие, и бесчисленные орды зверолюдей, некогда всё это построивших, а теперь в обезьяньем страхе жавшихся к стенам перед лицом таинственной ночи. Мы сняли показания, поспешили обратно в лабораторию, и на рассвете уже переносили данные на подготовленную карту-схему этого района. Мы знали — и первые же замеры подтвердили это, — что Грант со своим ужасным механизмом скрывается где-то здесь, неподалёку от Нью-Йорка. И теперь, когда мы с Ферсоном дрожащими руками начертили графики на большой карте, мы на мгновение замерли, глядя на неё в полном молчании.