Подвал старого склада пах сыростью, плесенью и железом.

Где-то наверху Медельин жил своей ночной жизнью — музыка, смех, лай собак, кто-то разбил бутылку. Обычный вечер в городе вечной весны. На соседней улице старуха в рваном платке перебирала мусорные баки. Дмитрий видел её мысленно — не глазами, а чем-то другим.

Здесь, внизу, тихо. Только капли воды падают в ржавую раковину, отсчитывая время, и тяжело дышит Рауль, прижимая к плечу окровавленный бинт.

— Пуля прошла навылет, — говорит он, кривясь от боли, пока Дмитрий затягивает жгут. — Зацепила мякоть, кость цела. Я толстый — мне не страшно.

— Ты не толстый. Ты крупный. — Дмитрий не улыбается, но в голосе мелькает что-то тёплое. — И тебе повезло.

— Мне всегда везёт. Я же с тобой. Слушай, а в тюрьме вас учили пули ловить? Или это особый блат?

— Особый.

Дмитрий разворачивает карту, которую Диего набросал на листе бумаги. Ферма в горах, двадцать километров от города. Один въезд, глухая стена с тыла, собаки, охрана. Восемь человек ночью, двенадцать — днём. Камила там.

Он сжимает челюсть до скрипа. Афганистан научил одному: страх — плохой советчик. Паника убивает быстрее пули. Но это не Афган. Это его мать. Не Мигеля — его. Чужая женщина, ставшая родной за несколько недель.

— Сколько у нас людей?

— Десять, — отвечает Карлос. Сидит на ящике, нервно крутит сигарету, не решаясь прикурить. — Восемь, если считать раненых. Рауль не в счёт.

— Я в счёт. — Рауль пытается поднять руку и скривится. — Рука работает. Могу держать ствол.

— Ты прикрываешь. — Голос Дмитрия не терпит возражений. — В ближний бой не лезешь. Не обсуждается.

Рауль хочет возразить, но встречает взгляд — холодный, тяжёлый — и молчит.

В углу Хосе что-то быстро пишет в блокноте, шевелит губами.

— Шестьдесят три патрона на брата, если считать те, что остались, — бормочет он, не поднимая глаз. — Мало. Очень мало. Пули дорогие, а трупы дешёвые.

— Хосе, ты бы ещё смету на похороны составил, — бросает Педро, не отрываясь от винтовки. — Мы живых вытаскиваем, а не хороним.

— Я просто считаю. Вдруг пригодится.

Дмитрий смотрит на них. Хосе — бухгалтер до мозга костей. Педро — циник с подгоревшей душой. Но оба здесь. Оба готовы идти.

— Слушайте меня. — Дмитрий подходит к карте. — Ворота охраняют двое. Ещё двое у дома. Четверо внутри. Собаки на цепи у заднего крыльца. Идём двумя группами.

Он обводит пальцем маршруты.

— Рауль, ты с четырьмя бойцами — через главный вход. Шум, стрельба, всё, чтобы привлечь внимание. Но внутрь не лезете, пока не получите сигнал. Понял?

— Понял. Я громкий, я могу.

— Я, Диего и Педро заходим с тыла. Убираем собак, снимаем охрану, зачищаем дом. Как только мать будет в безопасности — Рауль заходит на добивание. Живых не оставляем.

— А если их больше, чем мы думаем? — голос Карлоса дрожит. Он коммерсант, не боец.

— Значит, будем умнее. — Дмитрий смотрит на него. — Или быстрее.

Педро отрывается от винтовки, усмехается.

— Ты что, в армии служил? Так распределять людей, просчитывать маршруты… это не воровские повадки.

— В тюрьме был один сержант. — Дмитрий не моргает. — Отсидел за дезертирство. Многому научил. В том числе — как не подставлять людей под пули.

Педро кивает, но в глазах — сомнение. Дмитрий это видит. Потом придумаю легенду. А пока — не до того.

Диего стоит у стены, в тени. Только блеск глаз. Дмитрий уже привык — тот появляется и исчезает, как чёрт из табакерки.

Я не спрашиваю, откуда у него это. В мире, где мутантов ловят и режут ради забавы, пусть скрывается. Моя тайна — его тайна.

— Выступаем через час. — Дмитрий обводит взглядом комнату. — Проверьте оружие. И поешьте. До утра может не быть времени.

Он отходит к окну, прижимается лбом к холодному стеклу. В отражении — чужое лицо. Молодое, жёсткое, с глазами, которые видели слишком много.

Твоё лицо теперь, Мигель. Твоя война.

Он поворачивается к комнате. Десять пар глаз смотрят на него. Десять человек, готовых умереть. За деньги. За страх. Или просто потому, что он сказал «надо».

— За мной. И не отставайте.

Дорога в гору — узкая, извилистая, без фонарей. Две машины идут с потушенными фарами. Только лунный свет серебрит мокрый асфальт. На обочине мелькает фигура — старуха с ребёнком, тянет руку к машине.

Диего ведёт первую. Он проехал этот путь трижды за последние сутки и запомнил каждую рытвину, каждый камень.

— Он что, имеет фотографическую память? — тихо спрашивает Педро с заднего сиденья.

— Он просто внимательный.

— Слишком внимательный. Я таких не любил. Они или гении, или психопаты.

— А ты кого боишься?

— И тех, и других.

Дмитрий усмехается. Внутри, там, где живёт Мигель, шевелится что-то тёплое. Диего — его тень. Бездомный мальчишка, которого Мигель подобрал на улице, накормил, дал нож и сказал: «Теперь ты мой». Диего не задавал вопросов. Он просто стал лучшим убийцей, которого Дмитрий когда-либо видел.

Машина замедляется. Диего поднимает руку.

— Дальше пешком. Полкилометра до фермы.

Они выходят. Ночь обступает — густая, влажная, полная звуков. Где-то внизу, в городе, играет музыка. А здесь, в горах, тихо. Слишком тихо.

Дмитрий делает знак Раулю — тот остаётся с машинами, ждать сигнала. Три тени отделяются от дороги, скользят в лес.

Лес старый, густой. Диего ведёт по тропе, которую разведал днём. Двигается бесшумно — Дмитрий специально прислушивается, но даже его обострённый слух не ловит шагов. Только дыхание. Редкое, спокойное.

— Бесшумный, как призрак, — шепчет Педро.

— В детстве я играл в прятки. — Голос Диего неожиданный. — Если меня находили — били. Я научился не попадаться.

Педро удивлённо поднимает бровь. Диего вообще редко говорит больше одного слова.

— Хорошая школа. Жестокая, но хорошая.

— Не отвлекайся, — обрывает Дмитрий.

Ферма открывается за поворотом. Старый каменный дом с черепичной крышей. Ворота, забор из штакетника, несколько построек. Свет — только в одном окне, на первом этаже. У ворот курят двое. У крыльца — ещё двое. Собаки спят у задней стены — две огромные овчарки.

— Собаки — мои, — шепчет Дмитрий.

Он сосредотачивается. Ощущает животных: их сон, их запахи, их глухую готовность рвать чужих. Они натренированы. Но сейчас спят.

Не просыпайтесь.

Одна из овчарок дёргает ухом, поднимает голову. Дмитрий чувствует, как внутри напрягается нить — невидимая, но реальная. И сразу — тупая боль в затылке, будто кто-то ударил молотком.

Плата за фокусы.

Спи.

Собака снова уронила голову на лапы. Вторая даже не шевельнулась.

Педро косится на Дмитрия, но ничего не говорит. Только сжимает винтовку крепче.

— Пора, — шепчет Диего.

С противоположной стороны фермы, у ворот, грохот — Рауль начал отвлекающий манёвр. Выстрелы, крики, шум мотора. Охранники у ворот метнулись к машинам. Те, что у крыльца, замерли, прислушиваясь.

Диего выскальзывает из тени. Первый охранник падает с перерезанным горлом, даже не поняв, что случилось. Второй оборачивается на шум — и натыкается на Дмитрия.

Удар в горло. Второй — в висок. Быстро, чисто, без хруста. Тело рухнуло на землю без звука.

— Внутрь.

В доме темно и тесно. Коридор, несколько дверей, запах табака и старого дерева. Дмитрий чувствует их — трое или четверо, рассредоточены по комнатам. Страх, злость, напряжение. И ещё — в подвале, под ногами — спокойствие и молитву.

Мать.

Он движется вперёд.

Первый охранник выскакивает из боковой комнаты, вскидывает автомат. Дмитрий читает его движение за секунду до того, как палец коснулся спускового крючка. Выстрел — пуля уходит в стену. Второй — в грудь. Тело рухнуло.

Второй охранник умнее. Не высовывается, стреляет из-за угла, короткими очередями. Дмитрий прижимается к стене, чувствуя, как пули срезают штукатурку над головой.

— Граната! — кричит Педро от входа.

Дмитрий успевает отступить за угол, когда в коридор влетает граната. Ударяется о стену, отскакивает, катится по полу. Три секунды. Две. Одна.

Он не думает. Просто делает.

Что-то внутри рвётся наружу, подхватывает гранату, отшвыривает обратно — туда, откуда прилетела. И сразу мир темнеет на секунду — в ушах звенит, из носа течёт тёплая струйка крови. Дмитрий вытирает её тыльной стороной ладони, стараясь, чтобы Педро не заметил.

Взрыв разносит угол стены. Охранник мёртв.

Тишина. Только звон в ушах и запах горелого пороха.

— Что это было? — Голос Педро дрожит. Впервые за всё время.

— Фокус. — Дмитрий говорит ровно. — Я в тюрьме научился.

— В тюрьме такому не учат…

— А я в хорошей тюрьме сидел.

В коридор врывается Рауль — лицо в крови (не своей), глаза горят.

— Ты бы ещё танк остановил, — говорит он, тяжело дыша. — Или сразу звездолёт?

— Не искушай судьбу.

В конце коридора снова стреляют. Третий охранник засел за перевёрнутым столом, палит вслепую.

— Сдавайся, — кричит Дмитрий. — Останешься жив.

В ответ — очередь. Пуля задевает плечо, распарывает рубашку, но не кожу.

— Твоя смерть.

Он шагает в коридор.

Пули летят в него — но он видит их. Каждую. Четыре штуки. Двигаются медленно, будто в густом сиропе. Уклоняется — не думая, просто зная, куда встать. Одна проходит в сантиметре от виска, обжигает кожу.

Потом он рядом. Рука охранника, сжимающая автомат, хрустит, ломаясь в локте. Второй удар — в челюсть. Третий — в солнечное сплетение.

Тело оседает на пол.

Рауль влетает в коридор.

— Чисто?

— Подвал. — Дмитрий уже бежит к лестнице. В голове гудит, перед глазами плывут круги. Не больше двух фокусов за ночь. Иначе рухнешь.

Дверь в подвал заперта на тяжёлый засов. Дмитрий дёргает — не поддаётся. Бьёт ногой, потом плечом. Дерево трещит, но держится.

— Отойди.

Рауль бьёт в дверь всем телом — и она вылетает из петель, разлетается в щепки. Даже не охнул, хотя плечо снова кровоточит.

В подвале темно и сыро. Слабый свет падает откуда-то сверху, выхватывает из темноты фигуру у дальней стены. Камила сидит на земле, связанная, с кляпом во рту. Увидев сына, стонет сквозь ткань.

Дмитрий падает на колени. Руки дрожат, когда он разрезает верёвки. Кляп летит в сторону.

— Mijo…

— Я здесь, мама. Я здесь.

Она обнимает его. Тело сотрясают беззвучные рыдания. Он держит её, гладит по голове, шепчет что-то бессмысленное.

— Жива. Ты жива.

— Я знала, что ты придёшь. Знала.

Наверху прогремели выстрелы — Рауль добивает тех, кто ещё шевелится. Дмитрий зажимает уши матери, прижимает её голову к груди.

— Не смотри. Не слушай.

Когда всё стихает, он поднимает её на руки — лёгкую, как перо — и несёт наверх. В доме пахнет кровью и порохом. На полу — тела. Камила не открывает глаз.

Педро стоит у входа, держит за ворот пленного — молодой парень трясётся мелкой дрожью.

— Этот четвёртый, живой. — Педро усмехается. — Бросил оружие, когда увидел, что ты делаешь с пулями. Сказал, что ты дьявол.

— Я не дьявол. — Дмитрий смотрит на парня. — Я просто очень занятой человек.

Он передаёт мать Раулю.

— Отвези её к Карлосу. В безопасное место. Я догоню.

Рауль кивает, осторожно подхватывает Камилу. Она открывает глаза, смотрит на сына.

— Ты придёшь?

— Скоро. Обещаю.

Машина скрывается за поворотом. Дмитрий поворачивается к пленному.

Парень молодой, лет двадцати. Испуганные глаза, дрожащие губы. Обычный наёмник. Таких Дмитрий видел сотни — в Афгане, в девяностых, здесь. Все одинаковые.

— Хочешь жить?

Парень закивает.

— Тогда говори. Кто послал? Где остальные?

— Эль-Акула. — Голос срывается на писк. — Он сам приказал. Сказал, что вы не посмеете… что ваша мать…

— Где он сейчас?

— В городе. На складе в промзоне. Там главный склад. Там всё — товар, деньги, оружие. И Акула там.

Дмитрий смотрит в его глаза. И читает мысли. Они лезут в голову липкими щупальцами, оставляя послевкусие чужого страха — будто проглотил что-то протухшее. Страх настоящий. И правда.

— Кто в моих людях работает на вас?

Парень замирает.

— Я не…

— Говори.

— El Chino. Молодой парень, недавно к вам пришёл. Завербовали через семью. Сказали — убьют мать, если не будет сливать информацию.

Дмитрий кивает. El Chino — тощий, вечно нервный, слишком услужливый. Теперь всё встало на свои места.

— Отпустите меня? — Парень почти плачет.

— Скажешь Акуле: война — плохой бизнес. Скажешь, я готов к миру. Но если он тронет мою семью ещё раз — я убью не только его. Я убью всех, кто носит его фамилию. Передашь?

— Да. Да, передам.

— И ещё. — Дмитрий шагает ближе. Парень пятится, упирается в стену. — То, что ты здесь видел… как пули летят мимо, как граната вернулась… ты забудешь. Потому что если расскажешь — я узнаю. И тогда ты умрёшь долго. Акула тебя не спасёт. Даже не попробует.

Дмитрий сосредотачивается, глядя в глаза парню. Чужая память — яркое пятно страха и удивления — отзывается тупой пульсацией в висках.

Забудь.

Память смазывается, блекнет, превращается в мутный сон. Не стирается полностью — становится похожей на дурной бред после пьянки.

— Беги.

Парень срывается с места, спотыкаясь, исчезает в темноте. Педро смотрит на Дмитрия с недоумением.

— Что ты с ним сделал?

— Подарил шанс выжить. Если расскажет — ему не поверят.

— Ты колдун, Мигель.

— Я бизнесмен. Колдовство — побочный эффект.

Педро качает головой, но спорить не стал.

По дороге в город Дмитрий просит остановить машину.

Выходит, встаёт у обочины, глядит на огни Медельина внизу. Горы дышат прохладой, где-то далеко лают собаки.

Он остался один. Впервые за эту ночь.

Рука сама тянется к карману, достаёт монету. Подбрасывает, ловит. В голове всё ещё гудит после гранаты. Из носа перестало течь, но в висках пульсирует.

— Ты становишься стар для этого дерьма, — говорит он себе по-русски. — Хотя тебе тут двадцать пять.

Дочь. Её лицо всплывает из памяти — не то, каким оно было в 2024-м, а то, каким он запомнил в последний раз: светлые волосы, смех, глаза, похожие на его собственные.

«Папа, ты опять вляпался».

— Вляпался, — соглашается он с пустотой.

Суёт монету обратно. Война не ждёт, пока перестанешь ныть.

— Мигель? — окликает из машины Педро. — Ты как?

— Нормально. Поехали.

Квартира Карлоса в центре. Дмитрий застаёт мать на кухне — пьёт чай, руки ещё дрожат, но глаза спокойны. Карлос сидит напротив, что-то рассказывает, пытается отвлечь.

— Mijo… — Камила протягивает руки. — Садись. Ты голоден?

— Нет, мама. Просто хотел убедиться, что с тобой всё хорошо.

— Со мной всё хорошо. Они меня не тронули. Только держали в подвале. Я молилась. Всю ночь.

— Больше такого не повторится.

Она смотрит на него. В глазах — печаль, которую он не может исцелить.

— Ты убивал сегодня, сын?

Дмитрий молчит. Не может.

— Я чувствую. — Она берёт его за руку, смотрит на ссадины, на кровь под ногтями. — Господи, прости его. И прости меня за то, что я молюсь не за тех, кого он убил, а только за него.

— Мама…

— Молчи. — Она крестится. — Я знаю, что ты делаешь это, чтобы защитить нас. Но ты стал другим, Мигель. Как будто носишь на плечах что-то, чего я не вижу.

— Может быть.

— Я горжусь тобой. — Голос срывается. — Но каждую ночь я просыпаюсь и боюсь, что ты не вернёшься. И каждую ночь обещаю Богу: если вернёшься — поставлю свечу. И ставлю. И снова боюсь.

Она подносит его руку к своим губам. Пальцы холодные, шершавые.

— Знаешь, о чём я молюсь каждую ночь? Не о том, чтобы ты был богатым. И не о том, чтобы ты был живым. Я молюсь, чтобы ты остался человеком. Чтобы всё это… — она ведёт рукой, обводя комнату, оружие, кровь на его рубашке, — не сожрало тебя изнутри.

Дмитрий сжимает её руку.

— Я вернусь. Как всегда. Буду человечней. Обещаю.

Она не верит, но кивает.

Часом позже, когда Камила уснула, Дмитрий возвращается в штаб. Рауль уже там — рука на перевязи, но глаза горят. Хосе пересчитывает трофеи.

— Восемьдесят килограммов на главном складе, — говорит Диего, появляясь из тени так неожиданно, что Хосе подпрыгивает.

— Ты бы предупреждал.

— Я предупредил. Ты не услышал.

— Акула будет защищать склад сильнее, — замечает Карлос.

— Значит, ударим раньше, чем он успеет.

Дмитрий поворачивается к Диего.

— Найди мне El Chino. Живого. И узнай, когда Акула будет на складе.

Диего кивает и шагает в угол. Дмитрий моргает — и его уже нет.

— Как он это делает? — спрашивает Педро.

— Я не спрашиваю. — Дмитрий смотрит в пустой угол. — В этом городе у каждого свои секреты.

El Chino нашёлся на рассвете. Сидел в дешёвом баре на окраине, пил ром и трясся. Диего привёл его тихо — без шума, без свидетелей. Просто появился за спиной, и когда парень обернулся, в спину ему уже смотрел ствол.

В штабе El Chino сжимается в комок, глядит на Дмитрия полными ужаса глазами.

— Знаешь, зачем ты здесь.

— Я не хотел. Они сказали — убьют мою мать. Мою сестру. Они знали, где они живут.

— Ты мог прийти ко мне.

— Я боялся.

— Чего? Меня?

— Себя.

Дмитрий смотрит долгим взглядом. Внутри парня — страх, стыд, надежда на пощаду. И где-то глубоко — любовь к матери, ради которой он предал.

— Ты будешь жить.

El Chino поднимает голову, не веря.

— Но ты больше не один из нас. Будешь работать на нас. Передавать Кали ту информацию, которую мы скажем. Если предашь ещё раз — умрёшь не только ты. Твоя семья тоже.

— Я понял. Я сделаю всё, что скажете.

— Иди и запомни: ты теперь наш. Не потому что я добрый. А потому что мёртвый предатель не приносит пользы.

Парень выбегает. Рауль качает головой.

— Слишком мягко для такого, как он.

— Нет. — Дмитрий смотрит ему вслед. — Это называется «купить спокойствие дёшево». Хосе, запиши себе.

Хосе что-то бурчит в блокнот.

Фабрика встречает запахом масла и шумом станков. Новые линии работают, рабочие снуют между агрегатами. Дмитрий проходит в цех, где нет никого, кроме Валентины.

Она стоит у окна, спиной к нему.

— Я слышала, что было, — говорит она, не оборачиваясь.

— Откуда?

— У нас есть радио. И люди, которые говорят. Город маленький, Мигель.

Она поворачивается. Глаза сухие, но в них — боль.

— Ты убивал сегодня.

— Я защищал свою семью.

— Это одно и то же?

— Сегодня — да.

Она подходит ближе. Берёт его руки, смотрит на ссадины, на кровь под ногтями. Пальцы тёплые, мягкие.

— Ты боишься? — спрашивает он.

— Да. Не за себя. За тебя.

— Не надо.

— Я не могу не бояться. Ты стал для меня кем-то, Мигель. Кем-то, кого я не хочу потерять.

— Знаешь, что я понял за последние недели? — говорит он тихо. — Деньги, власть, страх — всё ерунда. Когда сидишь в подвале и слышишь выстрелы наверху, думаешь только об одном: успею ли обнять того, кого люблю, перед тем как пуля войдёт в стену.

— И ты успел?

— Сегодня — да.

Она делает шаг. Ещё один.

— Не теряй, — шепчет.

И целует.

Поцелуй долгий, нежный, с горчинкой. Он чувствует её вкус — мёд и кофе. И впервые за долгое время ему не хочется быть сильным. Только стоять так, чувствовать её тепло, забыть о войне, о крови, о будущем.

В цех входит Карлос, видит их, замирает.

— Прости. Дела.

— Я пойду. — Валентина касается щеки Дмитрия. — Будь осторожен.

— Всегда.

Она улыбается — грустно, понимающе. И уходит.

Карлос смотрит ей вслед.

— Она опасна, Мигель.

— Я знаю.

— Ты в неё влюбляешься?

— Я в неё уже влюблён. Но это не помешает мне быть умным.

Карлос хмыкает.

— Ты вообще когда-нибудь бываешь неумным?

— Редко. И каждый раз это заканчивается плохо.

Главный склад Кали стоит в промзоне. Место выбрано неслучайно — рядом порт, шум заглушает любые звуки, рыбный запах перебивает химический, лабиринт складов делает подход незаметным.

Дмитрий изучил всё. Ворота, пост охраны, две вышки с пулемётами. Внутри — двадцать человек. Оружие, укрепления, боевой дух. Кали ждали ответа, но не так быстро.

— Не можем взять их в лоб, — говорит Рауль. — Потери будут большими.

— Мы и не будем брать в лоб. — Дмитрий поворачивается к Диего. — Ты готов?

Диего кивает. Он провёл на складе два дня. Изучил каждый проход, каждую смену охраны.

— Взрывчатка на северной стене. — Голос тихий, ровный. — Старое здание, кладка хлипкая. Один заряд — и проход открыт.

— Мы заходим оттуда. Рауль — в пролом, зачищает склад. Педро — на вышку, снимает пулемётчиков. Я и Диего — через главный вход. Отвлекаем внимание.

— Их слишком много, — снова возражает Карлос.

— Их станет меньше, когда они увидят, что мы не боимся. Или когда увидят, как пули возвращаются обратно.

Ночь безлунная. Тяжёлая.

Дмитрий стоит у ворот, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость. Рядом — Диего, невидимый в темноте.

Взрыв разрывает тишину. Северная стена рушится. Пулемёты на вышках замолкают — срезанные выстрелами Педро.

— Пошли.

Дмитрий врывается на территорию первым. Пистолет в правой, левая свободна. Охранники выбегают из здания, палят вслепую, падают под его выстрелами.

Он видит их мысли. Страх, гнев, отчаяние. Не знают, сколько нападающих, не знают, откуда ждать смерти. Чужие панические крики в голове смешиваются с гулом в ушах — голова раскалывается, но он не может отключиться.

Ещё немного.

Двое выскакивают из-за угла. Дмитрий падает на землю — пули проходят над ним, он тут же вскакивает, стреляет дважды.

Внутри склада темно и тесно. Ящики, стеллажи, запах химии. Дмитрий движется быстро, чувствуя врагов раньше, чем они успевают выстрелить. Трое. Пятеро. Семеро.

Рауль прорывается через пролом, сметает всё на своём пути. Охранники бросают оружие, пытаются бежать.

— Чисто!

Дмитрий оглядывает склад. Восемьдесят килограммов кокаина. Деньги в ящиках. Оружие. И фотография на столе маленькой каморки — Акула с женой и детьми. Улыбается. Почти добрый.

Он забирает фото.

— Уходим.

На рассвете Дмитрий сидит в штабе, рассматривает фотографию.

— Думаешь, они согласятся на мир? — спрашивает Карлос.

— У них нет выбора. Мы забрали товар, деньги, убили людей. Если продолжат войну — потеряют всё.

— А если нет?

— Значит, будем воевать дальше.

Он поднимается, подходит к окну. Медельин просыпается — поют петухи, грохочут первые автобусы, пахнет кофе.

— Передай Акуле: война — плохой бизнес. Я предлагаю мир. Они оставляют свои маршруты, мы — свои. И они отдают человека, который работал на них в нашем лагере.

— Согласится?

— У него проблемы с партнёрами из Кали, — говорит Карлос. — Мой человек в порту сказал. Кали думают, что Акула зажилил часть их денег. Ему сейчас не до нас. Так что да — согласится.

Дмитрий смотрит на Карлоса.

— Откуда знаешь?

— У меня есть уши. Я не только деньги считаю.

— Хорошо. Тогда тем более.

Карлос кивает и выходит.

Дмитрий остаётся один. Фотография уходит с посыльным. Через день приходит ответ: мир. Кали уходят. Их человек будет передан. Но Акула предупредил: «Это не конец».

Дмитрий отвечает: «Это только начало».

Он стоит на крыше склада, глядит на город. Тысячи огней, тысячи жизней. И все они теперь, так или иначе, связаны с ним.

В руках — газета. Заметка на второй странице:

«Странные события в Медельине. Очевидцы утверждают, что во время перестрелки в промзоне видели необъяснимые явления: пули, летящие назад, людей, падающих без выстрела. Полиция называет это массовой галлюцинацией».

Дмитрий усмехается.

— Галлюцинация, значит, — говорит он по-русски. — Ну-ну.

Он достаёт из кармана монету. Подбрасывает. В свете утреннего солнца она сверкает. Ловит, но в этот раз не убирает. Сосредотачивается.

Монета поднимается в воздух, зависает на уровне глаз. В висках снова ноет, но он держится. Медленно поворачивается. Потом опускается обратно в ладонь.

Он суёт монету в карман и спускается вниз. Карлос ждёт у лестницы, держит в руке сложенный лист.

— Ты теперь и так умеешь? — спрашивает Карлос.

— Учись, пока молодой.

— Мне сорок, Мигель. Я уже старый для фокусов. — Карлос протягивает бумагу. — Из Панамы пришло. Банк запросил документы по нашему счёту. Кто-то настучал.

Дмитрий берёт бумагу, пробегает глазами.

— Найди, кто. И заставь пожалеть.

— Это может быть долго.

— У нас есть время. — Он суёт лист в карман. — Война только начинается, Карлос. Просто теперь она будет другой.

Они спускаются с крыши. Внизу ждут свои. И новые проблемы, которые Дмитрий Могилевич, он же Мигель Рохас, ещё не решил, но уже знает, как будет решать.