Солнце только начинало вставать, когда Дмитрий открыл глаза.

Он не спал — он думал. Четыре часа лежал на узкой койке, глядя в потолок с трещинами, похожими на карту рек. В голове крутились цифры, схемы, лица.

Он сел, потянулся. Тело Мигеля — молодое, сильное, но чужое. Каждое утро он заново привыкал к этим рукам, этим плечам, этому лицу в зеркале. Сегодня почти не вздрогнул, увидев отражение.

На кухне загремела посуда. Камила вставала рано — привычка с тех времён, когда она работала на двух работах, чтобы прокормить сына. Сейчас всё ещё работала, хотя Дмитрий просил бросить. Она не слушала.

— Mijo, завтрак.

Он вышел на кухню, сел за стол. Камила поставила тарелку с калентадо — рисовая каша с бобами и яйцом. Просто, сытно, по-домашнему.

— Вчера вечером приходил какой-то мужчина, — сказала она, не глядя на него. — Спрашивал, дома ли ты.

Дмитрий положил ложку.

— Как выглядел?

— Высокий, светлый. Не местный. Сказал, что по делу. Я сказала — ты ещё не вернулся. Он оставил визитку.

Она протянула маленький прямоугольник картона. Напечатано: «Карлос Фернандес, коммерческий консультант» и номер телефона.

— Карлос, — сказал Дмитрий. — Он свой, мама. Не беспокойся.

— Все они «свои», пока не приходят с пистолетами. — Она наконец посмотрела на него. В глазах — усталость. Не от бессонницы. От долгих лет ожидания, что сын не вернётся. Или вернётся в деревянном ящике.

— Я больше не сяду, мама. И никто не тронет тебя.

Он вытащил из кармана сто песо — всё, что осталось от тюремных сбережений. Положил на стол.

— Возьми. На продукты.

— Мне не нужно…

— Возьми.

В голосе прозвучала сталь, которую Камила никогда не слышала у сына. Она взяла деньги, но смотрела долго, будто видела впервые.

— Ты изменился, Мигель. Не знаю, что случилось в той камере, но… ты стал другим.

— Я стал старше, мама. Просто старше.

Она не поверила, но промолчала. За окном засигналила машина — старый пикап Рауля. Дмитрий допил кофе, поцеловал мать в щеку, вышел.

— Будь осторожен.

— Обещаю.

Рауль ждал, опершись на капот. Выглядел уставшим — глаза красные, щетина за сутки превратилась в лёгкую бороду.

— Не спал? — спросил Дмитрий, забираясь в кабину.

— Думал. Твои слова… не выходят из головы. Всю ночь ворочался.

— Думать — это хорошо. Но пора переходить к делу.

— Куда едем?

— В центр. Надо найти Карлоса.

Бар «Эль Ринкон» днём выглядел жалко. Выцветшие стены, грязные окна, запах вчерашнего рома и сигарет. Но для них — место, где можно говорить, не боясь чужих ушей. Хозяин, старый друг отца Мигеля, держал заднюю комнату специально для таких встреч.

Когда Дмитрий вошёл, все уже были на месте.

Хосе сидел в углу с блокнотом, каллиграфическим почерком выводил цифры. Рядом — Педро, сжимающий стакан с водой так, что побелели костяшки. Диего, как всегда, забился в тень у стены — незаметный, почти невидимый. И Карлос — высокий, светловолосый, в белой рубашке и дорогих туфлях. Слишком чистый для этого места.

— Мигель. — Карлос поднялся, протянул руку. — Рад видеть тебя на свободе. Три года — это много.

— Достаточно, чтобы понять: мы теряем время. — Дмитрий пожал руку, сел во главе стола. — Карлос, ты был в Боготе. Что нового?

Карлос опустился на стул, поправил манжеты.

— Плохие новости. Кали взяли под контроль три из четырёх маршрутов через Карибы. У них люди в таможне Майами, в полиции Нью-Йорка. Платят хорошо — лучше, чем мы можем себе позволить.

— А четвёртый маршрут?

— Через Тихий океан. Меньше объёмов, но стабильно. Им управляет старый знакомый Педро.

Педро кивнул, не поднимая глаз.

— El Viejo. Держит рыбацкую флотилию в Буэнавентуре. Возит в Мексику, оттуда — через границу. Надёжно, но медленно. За раз больше ста килограммов не берёт.

— Сто килограммов в месяц?

— Если повезёт — двести.

— Это старт. Хватит, чтобы встать на ноги.

Хосе поднял голову, поправил очки.

— Мигель, ты говоришь так, будто у нас уже есть товар. А у нас ничего нет. Последнюю партию Кали забрали, деньги кончились, люди разбежались.

— Значит, возьмём у них.

Тишина. Карлос усмехнулся, но нервно.

— Ты серьёзно? У них сотни бойцов, связи в полиции…

— И большой склад на окраине, который охраняют всего шесть человек, — перебил Диего.

Все повернулись к нему. Он говорил редко, и каждое слово имело вес.

— Склад на западной дороге, рядом с лесопилкой. Туда свозят товар перед отправкой. Я следил неделю. Охрана меняется каждые восемь часов. Двое на въезде, четверо внутри. Оружие — автоматы, но они расслаблены. Никто не ждёт удара в своём районе.

Дмитрий посмотрел на Диего. В пустых глазах — странная уверенность.

— Ты уверен?

— Я был внутри.

Снова тишина. Рауль присвистнул.

— Как ты туда попал?

Диего не ответил. Он никогда не объяснял своих методов.

— Сорок килограммов, — сказал Дмитрий. — По ценам Майами — два миллиона. Минус логистика, минус доля Педро и El Viejo, минус расходы на отмывку. Остаётся около шестисот тысяч. Хватит на первый взнос за текстильную фабрику.

— Текстильную фабрику? — Карлос поднял бровь. — Хочешь отмывать деньги через производство?

— Не только. Создадим инвестиционный фонд. Недвижимость, отели, рестораны. Сеть прачечных, казино. Всё, что генерирует наличный поток. Но фабрика — первый шаг. Легальный статус, связи в деловых кругах. И главное — объяснение, откуда у нас деньги.

— Ты говоришь как американский бизнесмен, — заметил Карлос.

— Американские бизнесмены живут долго и богато. Я хочу того же.

Хосе оторвался от блокнота.

— Если взять сорок кило по текущей закупочной цене…

— Мы не будем платить, — перебил Дмитрий. — Это не покупка. Реквизиция.

— Они объявят войну, — сказал Педро.

— Они уже объявили, когда забрали наши маршруты и убили Рубена. Разница только в том, кто нанесёт первый удар.

Дмитрий обвёл взглядом комнату. В каждом он видел не только бойцов — их слабости. Рауль — верность, которая легко становится фанатизмом. Хосе — ум, боящийся риска. Педро — горечь, готовую взорваться. Диего — тьму, которую он сам до конца не понимал. Карлос — амбиции под маской цинизма.

— Я не прошу верить мне. Я прошу работать. Через год мы либо станем хозяевами этого города, либо будем кормить рыб в Карибском море. Выбирайте.

Рауль поднялся первым.

— Я с тобой, hermano. До конца.

Хосе кивнул, медленно, обдуманно.

— Если твои расчёты верны… я в деле.

Педро усмехнулся, покачал головой.

— Ты всегда был безумцем, Мигель. Но твоё безумие нас ещё не подводило. Я в деле.

Диего молча поднял стакан.

Карлос последним пожал плечами.

— У меня есть знакомые в Майами. Если товар будет — возьмут.

— Товар будет. Через три дня.

После совета Дмитрий задержал Карлоса.

— Мне нужен контакт с доном Эмилио Марином. Владелец «Текстиль-дель-Рио».

Карлос усмехнулся.

— Ты не теряешь времени. Фабрика на грани банкротства. Долги, кредиты, налоги. Дон Эмилио продаёт последнее, чтобы расплатиться с рабочими.

— Значит, будет рад инвестору.

— Ты? Инвестор? У тебя нет ни песо.

— Будут. Через три дня.

Карлос посмотрел долгим взглядом.

— Хорошо. Я организую встречу. Но, Мигель… если вляпаешься, я не смогу тебя вытащить.

— Не придётся.

Встреча с доном Эмилио состоялась через два дня, в кабинете фабрики.

Здание огромное, но обветшалое: краска облупилась, окна пыльные, в цехах тишина — половина станков не работала.

Дон Эмилио — старик лет шестидесяти, седые усы, усталые глаза, но смотрят остро. Руки не подал, только кивнул на стул.

— Мигель Рохас. Карлос говорил, у вас есть предложение.

— У меня есть деньги, дон Эмилио. Пятьдесят тысяч долларов на первый взнос. В обмен на долю в вашем бизнесе.

Старик усмехнулся.

— Пятьдесят тысяч — капля в море. Мои долги в десять раз больше.

— Я не предлагаю оплатить долги. Я предлагаю выкупить часть предприятия и вложить деньги в модернизацию. Оборудование, новые линии, маркетинг. Фабрика может приносить прибыль, если её правильно вести.

— Вы разбираетесь в текстиле?

— Я разбираюсь в бизнесе.

Дон Эмилио молчал, разглядывая его. В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошла женщина.

Дмитрий увидел её — и на секунду забыл, что хотел сказать.

Невысокая, стройная. Каштановые волосы собраны в узел. Зелёные глаза смотрят с холодным любопытством. Простой костюм, но сидит так, будто сшит на заказ. Порода — та, которую не купить за деньги.

— Папа, ты забыл про встречу с банком, — сказала она, но смотрела не на отца — на него.

— Валентина, это Мигель Рохас. Он хочет вложить деньги в наше предприятие.

— Он? — Она подняла бровь. — Тот самый Мигель Рохас, который вышел из тюрьмы на прошлой неделе?

Дмитрий не дрогнул.

— Тот самый.

— И откуда у человека, который провёл три года в тюрьме, пятьдесят тысяч долларов?

— У меня хорошие друзья.

— И эти друзья, наверное, имеют отношение к белому порошку?

— Валентина! — попытался остановить её дон Эмилио, но она продолжала:

— Не обижайтесь, сеньор Рохас, но я не хочу, чтобы на фабрику, которую строил мой дед, тратились деньги, пропитанные кровью.

Дмитрий посмотрел на неё в упор. В ней было что-то, что выбивало из колеи. Не красота — хотя она была прекрасна. Другое. То, как она смотрела. Будто видела больше, чем другие.

— Сеньорита Марин, — сказал он спокойно, — я понимаю ваше возмущение. Но позвольте спросить: если завтра фабрика закроется, что станет с тремя сотнями семей, которые на ней работают? Кто заплатит за лечение детей, кто купит еду, кто даст людям надежду?

Валентина открыла рот, но не нашла, что ответить.

— Я не святой. Я делал вещи, которыми не горжусь. Но этот город тонет в грязи не потому, что кто-то продаёт кокаин. Он тонет потому, что те, у кого есть деньги, не хотят тратить их на тех, у кого их нет. Я готов тратить.

— Чтобы отмыть свои грязные деньги.

— Чтобы дать трём сотням семей работу. А грязные деньги… их можно сделать чистыми. Для этого и нужны фабрики, отели, банки.

Она смотрела долго, слишком долго. И вдруг её лицо изменилось. Гнев уступил место чему-то другому — удивлению, смешанному с пониманием.

— Ты не такой, как я думала, — сказала она тихо. — В твоих глазах… что-то ещё.

Дмитрий на мгновение замер. Видит. Больше, чем должна.

— Дон Эмилио, — повернулся он к старику. — Пятьдесят тысяч будут у меня через неделю. В обмен — место в совете директоров и право использовать часть мощностей для производства спецодежды. Это моё условие.

Старик переглянулся с дочерью. Валентина кивнула.

— Хорошо, — сказал дон Эмилио. — Но если не сдержите слово — я пойду в полицию.

— Не придётся.

Склад на западной дороге стоял в полукилометре от лесопилки. Ржавый забор, колючая проволока. Дмитрий изучал его уже три часа, лёжа в кустах на холме. Диего рядом — неподвижный, молчаливый, почти невидимый даже на открытом месте.

— Ворота открываются в двадцать два ноль-ноль, — прошептал Диего. — Смена заезжает через пятнадцать минут. В это время старые охранники уже выходят, новые ещё не заняли позиции. Тридцать секунд — внутри только четверо, и они перекуривают у задней стены.

— Уверен?

— Я видел три смены. Каждый раз одно и то же.

Дмитрий кивнул. В голове прокручивался план: две группы. Рауль с двумя бойцами идёт на ворота. Он с Диего — через дыру в заборе с восточной стороны. Педро остаётся с машинами на отходе.

— Если что-то пойдёт не так — уходим. Товар не стоит наших жизней.

Диего не ответил. Он никогда не отвечал на такие слова.

В 22:05 они были внутри.

Дмитрий двигался бесшумно, используя каждую тень, каждую неровность. Обострённые чувства — мир замедлился, краски стали ярче. Он слышал дыхание охранников за сорок метров. Чувствовал запах их пота и дешёвого табака. Видел в темноте как днём.

Первого взял со спины — рука на рот, резкое движение, нож между рёбер. Тело опустилось без звука. Диего убрал второго так же тихо.

Третьего и четвёртого нашли у задней стены. Перекидывались шутками, не подозревая, что смерть рядом. Дмитрий сделал знак Раулю — тот замер у ворот.

— Сейчас, — шепнул Дмитрий.

Они вышли из тени одновременно. Дмитрий — в левого, Диего — в правого. Удары синхронные, быстрые, смертельные.

— Рауль, заходи.

Пикап въехал на территорию. Бойцы выскочили из кузова, открыли заднюю дверь склада.

Внутри пахло химикатами и сыростью. На стеллажах рядами лежали кирпичи в полиэтилене. Дмитрий взрезал один — белый порошок, чистый, мелкий.

— Грузите.

Бойцы работали быстро, сноровисто. Сорок килограммов упаковали в мешки, забросили в кузов. Меньше семи минут.

— Уходим.

Они уже выезжали, когда один из охранников — тот, что Дмитрий посчитал мёртвым, — вдруг зашевелился. Раненый, но живой. Рука тянулась к автомату.

— Рауль!

Но Рауль был впереди, за воротами.

Пуля ударила в борт пикапа в метре от головы Дмитрия. Вторая — в колесо. Третья должна была попасть в Рауля, который обернулся на крик.

Дмитрий не думал. Просто сделал.

Что-то внутри рванулось, выплеснулось наружу. Пуля, летевшая в грудь друга, дёрнулась, изменила траекторию, врезалась в стену склада.

— Чё за… — начал Рауль.

Дмитрий уже был рядом, толкнул его в кабину.

— Газу!

Пикап рванул с места, подпрыгивая на ухабах. Сзади — крики, выстрелы. Но они уже скрылись в темноте.

В кузове, среди мешков с кокаином, Дмитрий сжимал дрожащие руки. Пустота внутри — будто из него вынули что-то жизненно важное.

Это только начало.

Через три дня сорок килограммов были в Буэнавентуре. Упакованные в пластик, залитые рыбьим жиром. El Viejo, старый контрабандист с лицом, изъеденным солью и ветром, молча принял груз, кивнул Педро.

— Через две недели будут в Мексике. Оттуда — в Майами.

— Деньги?

— Как обычно. Половину сейчас, половину после продажи.

Через месяц на счёт подставной компании в Панаме легли шестьсот тысяч долларов. Хосе, сидя в задней комнате «Эль Ринкона», пересчитал их трижды, прежде чем поднять глаза.

— Этого хватит на двадцать процентов фабрики. Остальное…

— Остальное — на недвижимость. — Дмитрий пододвинул список адресов. — Дома в центре, которые сейчас продаются за бесценок. Через три года будут стоить в десять раз дороже.

— Откуда знаешь?

— Я читаю газеты.

Хосе не поверил, но спорить не стал.

Ночью, когда город затихал, Дмитрий оставался один в своей комнате. Сидел на полу, скрестив ноги. Перед ним на одеяле лежала монета.

Он смотрел на неё, сосредоточившись. Пытался повторить то чувство, которое накрыло на складе. Тогда — на пределе адреналина, в долю секунды. Теперь нужно было понять, как это работает без смертельной угрозы.

Сначала ничего не выходило. Монета лежала неподвижно, тускло поблёскивая в лунном свете.

Вдох-выдох. Представь, что она связана с тобой нитью. Толкни.

Монета сдвинулась на миллиметр.

Дмитрий открыл глаза, посмотрел на руки. Внутри — ощущение, будто держишь в кулаке что-то тяжёлое, неуклюжее. Расслабился, выдохнул, попробовал снова.

Монета покатилась по одеялу, остановилась у края.

Он улыбнулся. Впервые за этот месяц.

Потом попробовал другое. Прикрыл глаза, прислушался. В доме напротив молодая женщина укачивала ребёнка, напевала колыбельную. Этажом выше старик ворчал на жену, которая никак не могла найти очки. Где-то далеко лаяли собаки.

А потом он услышал мысли.

Они были не словами — чувствами, образами, обрывками. Женщина думала о муже, который не вернулся домой. Старик — о молодости, о работе, о том, что всё прошло. Собаки — о голоде и холоде.

Дмитрий открыл глаза. В голове шумело, но это была не боль — информация. Он понимал: может настраиваться на эти волны, как радиоприёмник. Вопрос — как не захлебнуться в чужой боли.

На следующий день он купил газеты. Четыре штуки: «El Tiempo», «El Espectador», вчерашнюю «The New York Times» и мексиканскую «La Voz». Продавец удивился — в Коммуне-13 никто не читал иностранную прессу.

Дмитрий сел на скамейку в сквере, развернул первую.

Поначалу всё шло по знакомой канве. Кэмп-Дэвид, мир между Египтом и Израилем. Иран, протесты против шаха. Рим, смерть папы Иоанна Павла I — всего месяц на престоле. Совпадало с его памятью.

А потом он увидел заметку в «Times».

«Strange energy signature detected over Karachi — U.S. denies involvement».

Спутники NORAD засекли аномальный выброс радиации над Пакистаном. Пентагон назвал это природным явлением. Но в конце статьи была приписка, от которой Дмитрий замер:

*«Аналогичные выбросы фиксировались в 1962 году над Нью-Йорком, в 1970-м — над Хиросимой, и в 1975-м — над Лондоном. Некоторые эксперты связывают их с сообщениями о людях со сверхспособностями»*.

Он перечитал три раза. 1962-й, 1970-й, 1975-й. Те же годы, что в комиксах, которые он смотрел с дочерью.

Не может быть.

Он взял «El Espectador». На второй полосе — статья о профессоре Чарльзе Ксавьере. Тот выступал в Конгрессе США на прошлой неделе. Газета называла его шарлатаном и опасным радикалом.

Но Дмитрий узнал это лицо. Лысый, в инвалидном кресле, с пронзительными глазами. Профессор Икс.

Существует. Реально существует.

Он отложил газету. Руки не дрожали — тело Мигеля было молодым, а его собственная выучка держала эмоции. Но внутри, там, где оставался Дмитрий Могилевич, всё кипело.

Я думал, что попал в прошлое. Наивный дурак.

*В моём 1978-м не было Ксавьера в Конгрессе. Не было аномальных выбросов.*

Он нашёл в «Times» ещё одну заметку — в разделе технологий. «Stark Industries представляет новый генератор». Говард Старк, отец Тони. Живой, молодой. Технология, которая через тридцать лет позволит построить первый костюм Железного человека.

Это не моё прошлое. Это другой мир. Мир, где Марвел — не комиксы, а реальность.

Он вспомнил свою смерть. Молнию, ударившую в самолёт. Электричество, распявшее тело. Выброс энергии — такой же, как над Карачи, Нью-Йорком, Хиросимой.

Меня перебросило. Не в прошлое — в другую вселенную.

Если Ксавьер существует, значит, существуют и его враги. Магнето. Братство мутантов. Правительство захочет изучать мутантов. Они будут искать таких, как я.

Я должен быть осторожнее. В тысячу раз осторожнее, чем планировал.

Он сложил газеты, сунул под куртку. Спрячет дома, в тайнике. Эта информация дороже любого разведданных о конкурентах.

Дмитрий поднялся со скамейки, посмотрел на горы. Медельин лежал в долине — зелёный, шумный, опасный. Но теперь опасность была не только от картеля Кали.

Добро пожаловать в мир Marvel, Димка. Только не вздумай называть это место «кино-вселенной». Здесь тебя убьют за такое.

Он пошёл домой. Завтра нужно будет узнать больше. И понять, насколько глубока кроличья нора.

Посыльный пришёл через два дня после налёта. Мальчишка лет тринадцати, грязный, испуганный, протянул сложенный лист бумаги и убежал.

На бумаге — одно слово: «Встреча». И адрес.

Дмитрий взял Рауля и Диего. Поехали на нейтральную территорию — старую бойню на южной окраине. Место выбрано неслучайно: запах крови и гнили заглушает любые запахи, звуки — любые разговоры.

Эль-Акула ждал в тени полуразрушенной стены. Его сопровождали четверо — молчаливые, напряжённые, с руками в карманах курток.

— Мигель Рохас. — Голос у Акулы мягкий, почти ласковый. — Ты смелый парень. Или глупый.

— Я просто хочу поговорить.

— О чём? О том, как ты украл мой товар?

— О том, как я вернул своё.

Акула усмехнулся. Невысокий, коренастый, гладко выбритый череп. Глаза, которые не отражают свет.

— Твоё? Всё, что ты имел, ты потерял, пока сидел. Твои маршруты — наши. Твои люди — наши. Твой город — наш.

— Город принадлежит тем, кто умеет его держать.

— И ты думаешь, что умеешь?

Дмитрий не ответил. Смотрел в глаза Акулы и чувствовал, как внутри поднимается чужое, тёмное — ярость Мигеля, требующая крови. Подавил её. С трудом, но подавил.

— Я предлагаю мир. — Голос ровный. — Мы не трогаем ваши маршруты. Вы не трогаете нас.

— А налёт на склад?

— Компенсация за Рубена и наших людей, которых вы убили. Мы в расчёте.

Акула на секунду задумался. Потом покачал головой.

— Ты украл у меня сорок килограммов, pendejo. За это я должен убить тебя. Но… я дам тебе шанс. Верни товар — и я забуду.

— Товара больше нет.

— Тогда я заберу другое.

Он щёлкнул пальцами. Один из его людей вытащил фотографию, бросил на землю. Дмитрий наклонился. На снимке — Камила, мать Мигеля. Стоит у своего дома, выходит за хлебом. Снимок сделан вчера или сегодня.

— Твоя мать живёт в плохом районе, Мигель. Всякое может случиться.

Дмитрий почувствовал, как мир сузился до точки. В ушах зашумело, руки сжались в кулаки. Рядом Рауль напрягся. Диего исчез в тени — Дмитрий даже не заметил, когда.

— Тронь мою мать, — сказал он тихо, — и я убью всех, кто носит твою фамилию. Всю твою семью, всех твоих людей, каждого, кто когда-либо был с тобой знаком. Я сожгу ваш город, и на пепле выпишу твоё имя, чтобы никто не забыл, что бывает с теми, кто трогает мою семью.

Он не повышал голоса. Слова падали, как камни. В них было что-то, что заставило Акулу отступить на шаг.

— Ты угрожаешь мне, maricón?

— Я обещаю.

В этот момент стакан с водой, стоявший на подоконнике разбитой будки, лопнул. Вода разлилась по ржавому металлу. Акула посмотрел на осколки, потом на Дмитрия.

— Как ты это сделал?

— Я не люблю, когда мне угрожают. — Дмитрий не ответил на вопрос. — У тебя есть неделя, чтобы решить — война или мир. Но помни: если начнёшь войну — ты её проиграешь.

Он развернулся и пошёл к машине. Рауль шёл за ним, сжимая в кармане рукоятку пистолета.

Когда отъехали, Рауль выдохнул.

— Hermano, ты что, с ума сошёл? Он же нас просто пристрелил бы.

— Не пристрелил.

— Почему?

— Потому что он не знает, кто я. Потому что я разбил стакан, а он не понял как. Потому что страх — лучшее оружие.

Рауль покачал головой, но спорить не стал.

На следующий день Дмитрий приехал на фабрику. Рабочие уже монтировали новые станки — первые из тех, что закупили на деньги от первой партии. Дон Эмилио был в приподнятом настроении, показывал цеха, знакомил с мастерами.

— Валентина была права, — сказал он, когда вышли на улицу. — Вы не обычный бизнесмен, Мигель.

— Я просто хочу, чтобы у людей была работа.

— Многие хотят. Но не многие умеют.

Они стояли у входа, когда из фабрики вышла Валентина. Сегодня она была в светлом платье, волосы распущены. Дмитрий заметил — она без макияжа. И ещё красивее, чем в первую встречу.

— Папа, я пришла забрать тебя на обед. — Она посмотрела на Дмитрия. — Вы тоже приглашены, если хотите.

— Хочу, — сказал он, не думая.

Ресторан — старый, семейный, на окраине центра. Пахло деревом и пряностями, на стенах — фотографии Медельина начала века. Валентина заказала bandeja paisa — традиционное блюдо, от которого у Дмитрия заурчало в животе.

— Вы голодны? — усмехнулась она.

— Не ел с утра.

— Это плохая привычка.

— У меня много плохих привычек.

Она наклонила голову, разглядывая его.

— Расскажите мне о себе, Мигель. Не о бизнесе, не о политике. О себе.

— Нечего рассказывать. Родился в Коммуне, отец разорился, мать работала уборщицей. Воровал с двенадцати лет. Первый раз сел в девятнадцать. Вышел — и вот я здесь.

— Вы не сказали ничего важного.

— А что важного?

— Кто вы на самом деле. Я вижу — вы не такой, каким хотите казаться. В ваших глазах есть что-то… я не знаю, как сказать… что-то, что не вяжется с историей вора из трущоб.

Дмитрий помолчал. Внутри шевельнулось что-то — не опасность, а странное облегчение. Она видит. Первая, кто увидел.

— Я просто человек, который хочет, чтобы его мать больше никогда не работала уборщицей, — сказал он.

— И ради этого вы готовы на всё?

— Да.

Она коснулась его руки. Прикосновение лёгкое, но он почувствовал его всем телом.

— Будьте осторожны, Мигель. Этот город пожирает тех, кто хочет слишком многого.

— Я знаю.

Они смотрели друг на друга долго, слишком долго. В её глазах — страх, но и вызов. Дмитрий хотел сказать что-то ещё, но она уже отстранилась, подняла бокал.

— За новые начинания. И за то, чтобы они не стали последними.

Они выпили. И в этот момент Дмитрий понял: Валентина Марин опаснее любого из его врагов.

Он вернулся домой поздно. Улица пуста, фонари не горели — перегорели ещё в прошлом году. Дмитрий шёл быстро, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

У дома матери он заметил — Рауля нет на посту. Странно. Договорились же — он будет дежурить каждую ночь.

Он толкнул дверь. Внутри темно и тихо.

— Мама?

Никто не ответил.

Он зажёг спичку, прошёл на кухню. Стол пуст, на плите — остывшая еда. В комнате матери — аккуратно заправленная кровать, икона на стене, платок на спинке стула. Всё на своих местах. Кроме одной детали.

На столе в гостиной — записка.

Дмитрий поднёс спичку ближе. Буквы крупные, торопливые, явно не материнской рукой:

«Твоя мать будет жить, если ты согласишься на наши условия. Жди звонка».

Он сжал бумагу так, что она смялась. Внутри поднималась тьма — та самая, которую он подавлял на встрече с Акулой. Теперь она была сильнее. Она требовала крови.

— Tranquilo, — сказал он себе. — Спокойно. Думай.

Он вышел на улицу, прислушался. В соседнем доме горел свет. Подошёл, постучал. Дверь открыла старуха — та, что жила рядом с Камилой тридцать лет.

— Донья Эрминия, вы видели, что случилось?

— Ay, mijo… — она закрестилась. — Пришли какие-то люди, забрали твою мать. Рауль пытался помешать, они его ранили, но он ушёл. Сказал, вернётся с подмогой.

— Когда это было?

— Часа два назад.

Дмитрий кивнул, поблагодарил, отошёл. Мысли проносились: Рауль жив, ушёл за помощью. Не всё потеряно.

Но мать… мать была у них.

Он достал из кармана монету — ту самую, с которой тренировался. Сжал так, что она впилась в кожу. Потом нашёл телефонную будку на углу, набрал номер Карлоса.

— Слушай меня. — Голос ровный, холодный. — Кали взяли мою мать. Собирай всех. Всех, кто может держать оружие. Война началась.

Он повесил трубку, вышел на улицу. Луна висела над горами, заливая трущобы холодным светом. Его тень на стене соседнего дома была длинной и чёрной — и казалась больше, чем должна была быть.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри не было страха. Только холодная, тяжёлая решимость.

Они сделали ошибку. Думают, я просто вор, который хочет отнять кусок. Не знают, кто я на самом деле. Не знают, что я уже прошёл через это — потери, предательство, смерть. И не знают, что я готов на всё, чтобы защитить своих.

Он достал монету, подбросил. В свете луны она сверкнула, как упавшая звезда.

Правила игры. Здесь правила буду устанавливать я.

Примечания:

¹ Bandeja paisa — традиционное блюдо региона Антиокия (Колумбия): рис, бобы, мясо, яйцо, авокадо, чичаррон и другие ингредиенты.

² El Viejo — Старик (исп.) — кличка контрабандиста.

³ Pendejo — буквально «лобковый волос», грубое оскорбление (тупица, идиот).

⁴ Maricón — грубое оскорбительное прозвище (пидор, слабак) — в контексте бандитских разборок используется для унижения.

⁵ Tranquilo — спокойно, тихо.