Первым пришло чувство.

Не мысль, не образ, а именно чувство — всеобъемлющая, давящая тяжесть в каждой клетке тела. Будто его выжали и выбросили, а потом попытались собрать обратно, но перепутали все детали. Алексей никогда не думал, что у тела может быть столько границ — между собой и миром, между жизнью и смертью. Теперь эти границы стерлись. Он был сплошной болью, разлитой по чужой плоти.

Вторым пришёл запах.

Так пахнет только там, где люди живут как скот — вплотную друг к другу, без мыла, без чистой соломы, без надежды. Кислый пот, застарелая моча, прелая солома, и поверх всего этого — сладковатая вонь начинающегося разложения. Кто-то умер рядом. Совсем недавно. Алексей почувствовал, как желудок сжимается в тугой узел, но из пустого организма нечему было выходить. Только сухой, мучительный спазм.

Третьим пришло осознание: он не один.

Рядом дышали. Хрипло, с присвистом, иногда всхлипывая. Шевелились, постанывали, бормотали что-то на незнакомых языках. Алексей насчитал пять разных голосов, но мог и ошибаться — звуки плыли, смешивались с шумом в ушах.

Он попытался открыть глаза. Веки не слушались — склеились какой-то коркой, и когда он всё-таки разлепил их, мир предстал мутным, размытым, как сквозь грязное стекло. Ресницы слиплись от гноя, пришлось тереть их плечом, потому что руки не поднимались.

Он лежал на боку, на чём-то твёрдом и колючем. Солома. Грязная, старая, проеденная крысами. Где-то рядом мерно покачивалось, и этот ритм сопровождался скрипом дерева и глухим топотом множества ног — то ли животных, то ли рабов, тащивших повозку.

Алексей с трудом повернул голову. Перед глазами — деревянные прутья. Толстые, перевязанные верёвками, они образовывали клетку. Клетка была тесной — не встать, не выпрямиться, только сидеть согнувшись. Он провёл рукой по прутьям — дерево было грубым, с занозами, кое-где тёмным от засохшей крови.

Рядом с ним, в той же клетке, скорчились люди.

Он насчитал пятерых. Сначала просто тела, потом — лица. Двое чернокожих, один — огромный, с распухшим от побоев лицом и дикими, белыми глазами, которые смотрели в пустоту и ничего не видели. Второй — поменьше, скрючившийся в углу и тихо скулящий, раскачивающийся в такт своим страхам.

Ещё один — светлокожий, с рыжеватыми волосами и густой бородой, похожий на тех, кого в учебниках истории называют «викингами». Этот сидел прямо, опираясь спиной на прутья, и смотрел перед собой с каким-то мрачным спокойствием. Из всех в клетке он один сохранил остатки достоинства.

Четвёртый — тощий, почти скелет, старик с выцветшими глазами и кожей, обтянувшей череп. Он не двигался, и Алексей сначала принял его за мёртвого, но потом старик мелко вздрогнул и закашлялся — сухо, надрывно, до хрипа.

И пятый — мальчишка, лет двенадцати, с тёмными испуганными глазами, в котором угадывалось что-то восточное. Он сидел, обхватив колени руками, и мелко трясся.

Все грязные. Все в лохмотьях. Все смотрят в одну точку — в пол, или сквозь прутья, или внутрь себя.

Алексей хотел спросить: «Где я?». Из горла вырвался только сиплый хрип. Язык распух, во рту было сухо, как в пустыне. Он попробовал сглотнуть — не получилось.

Он попытался сесть. Тело отозвалось болью — острой, колющей, как от сломанных рёбер. Каждое движение давалось с трудом, мышцы сводило судорогой. Руки были чужими — тонкие, в цыпках, с обломанными ногтями, в грязи, которая, кажется, не сходила неделями. Он поднёс их к лицу и долго смотрел. Эти руки не могли быть его. У него были другие руки — с мозолями от руля, с часами на запястье. Здесь не было ничего.

Рядом зашевелился рыжий. Посмотрел на Алексея мутными, но осмысленными глазами, что-то сказал. Звуки были гортанными, но в них угадывалось что-то знакомое — не столько слова, сколько интонации, обрывки древней речи, которую Алексей слышал разве что в фильмах про варягов.

— Къде... — прохрипел рыжий, приподнимаясь. — Откуда ты? Я тебя раньше не видел. Ты не из нашего каравана.

Алексей напряг слух. Язык был похож на тот, на котором наверное говорили в русских деревнях тысячу лет назад. Отдельные слова пробивались сквозь шум в ушах, цеплялись за что-то знакомое. Он понял вопрос, но ответить связно не мог.

— Воды... — выдавил он, показывая на горло скрюченным пальцем. — Пить.

Рыжий кивнул, понял без слов. Кивнул куда-то в сторону, где, видимо, должен был сидеть надсмотрщик. Там никого не было, только тени и скрип колёс.

— Нету, — сказал он. — Позже дадут, если доживём. Ты... откуда? Кто тебя взял?

Алексей коснулся груди. Под рваной тканью — рёбра, торчащие наружу, впалая грудь. Кожа липкая от пота.

— Алексей, — голос сорвался на хрип. — Москва.

Рыжий нахмурился, покачал головой. Не знал такой земли. Тогда Алексей показал рукой на север.

— Там. Далеко. Большой город.

— Харальд, — ответил рыжий, касаясь груди. — Ярл Харальд. Из Гардарики. —Так скандинавы звали Русь. — Купец, воин, а теперь... — он горько усмехнулся, — раб. На всё воля богов. Торговал с хазарами, попал в засаду. Все мои люди мертвы. А меня... — он сплюнул на пол, — побоялись убивать. Сказали, за рыжего на юге хорошо заплатят.

Алексей кивнул, хотя богов у него давно не было. Мысли ворочались медленно, как в густом киселе. Он пытался понять: это сон? бред умирающего? Но боль была слишком настоящей, слишком подробной. Таких деталей мозг не придумает.

— Сколько мы уже едем? — спросил он, снова показывая на горло. Харальд понял.

— Седьмой день, — ответил он. — Сначала везли на восток, потом повернули на юг. Я считал по солнцу. Теперь всё время на юг. Там, — он показал сквозь прутья на жёлтое, выжженное небо, — Сарандия. Богатый город. Много купцов. Может, попадём к хорошему хозяину.

— А если к плохому?

Харальд усмехнулся — горько, без веселья. В его глазах мелькнуло что-то древнее и страшное.

— Тогда смерть. Или хуже. Здесь умеют делать хуже. Я слышал, на юге есть маги, которые могут забрать душу и посадить в кувшин. Или сделать из человека животное. Настоящее, с копытами и шерстью.

— Это сказки, — прошептал Алексей, но в голосе не было уверенности.

— Здесь всё сказки, пока не случится с тобой.

Клетка дёрнулась, остановилась. Где-то впереди закричали — резко, гортанно, на языке, который Алексей не понимал совсем. Кто-то забегал, засуетился, клетки вокруг заскрипели.

Харальд прислушался, потом повернулся к Алексею. В его лице появилось что-то новое — не страх, а напряжение охотника, который оценивает опасность.

— Приехали. Рынок. Иншалла, будет милость.

— Что? — не понял Алексей.

— Если Аллаху будет угодно, — пояснил Харальд. — Здесь все так говорят. И маги, и рабы, и купцы. На всё Его воля. Ты запомни эти слова. Они могут спасти жизнь.

Алексей промолчал. Его воля была только одна — выжить. Он посмотрел на свои руки, на исхудалое тело, на рваную одежду. Потом перевёл взгляд на остальных — безумного великана, скулящего невольника, старика, мальчишку.

«Я не хочу так, — подумал он. — Я не хочу умереть здесь, в этой клетке, никем. Я не для того прошёл через ту темноту».

Снаружи загремели засовы. Чей-то грубый голос выкрикнул команду, и клетка снова дёрнулась — теперь её волокли куда-то в сторону.

Харальд в последний раз посмотрел на Алексея.

— Держись, северянин. Если разлучат — ищи меня на базаре. Я запомнил твоё лицо. Может, ещё встретимся.

— Встретимся, — ответил Алексей, и впервые за всё время в его голосе появилась твёрдость. — Обязательно.

Клетку потащили дальше. Сквозь прутья Алексей увидел край неба — жёлтого, выжженного, чужого. И понял, что его прежняя жизнь кончилась. Теперь будет только это.

Клетка остановилась. Лязгнул металл. Чьи-то руки вцепились в него, потащили наружу, и Алексей, споткнувшись, рухнул на горячий песок лицом вниз.

Где-то рядом орали, торговались, смеялись.

Начиналась новая жизнь.