Степь ещё дымилась. Не так, как в первые часы после битвы, когда чёрный, маслянистый дым поднимался от погребальных костров и догорающих шатров, закрывая небо. Теперь дым был серым, жидким — ветер, вечный хозяин этих мест, разгонял его клочья над равниной, обнажая выжженную землю, воронки от магических ударов и тела, которые санитары всё ещё собирали в огромные, страшные штабеля.

Али стоял на пригорке у восточных ворот Ак-Сарая и смотрел, как первые мародёры хлынули в брошенный лагерь хазар. Их были сотни — фейсалы, пехотинцы, даже некоторые маги, сбросившие мантии, — и они растекались по чёрным шатрам, словно муравьи по падали. Где-то внизу уже слышался звон монет, ржание захваченных коней, крики — не боевые, а те, что рождаются при дележе добычи, злые, жадные, полные той первобытной радости, которая приходит только после победы.

Али смотрел на это и думал об Амире. О том, как тот учил его, что война — это не только смерть и подвиги, но и грязь, и торговля, и люди, которые становятся хуже зверей, когда пахнет добычей. «Победитель имеет право на трофей, — говорил Амир. — Но если ты начнёшь убивать ради золота, ты перестанешь быть воином. Запомни это».

— Пошли, командир, — Варг, уже в человеческом облике, но с горящими жёлтыми глазами и шерстью, всё ещё топорщившейся на загривке, толкнул его плечом. Оборотень был весь в бинтах — левая рука на перевязи, на щеке заплата, — но держался бодро. Война его не сломала, только закалила. — Негоже нам, пятёрке Джавада, в стороне стоять. Начальство сказало: кто не успел — тот опоздал.

— Идём, — Али отлепился от седла.

Тело всё ещё ныло после той ночи, когда аура седьмого ранга расплющила его о землю, и девять центров, только-только восстановившиеся, пульсировали глухой, ноющей болью. Прана восстанавливалась медленно, но он чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонь. Не жадность — инстинкт. Выживший в мясорубке имеет право на кусок. Амир учил его и этому: сила не терпит пустоты. Если ты не возьмёшь своё, возьмут другие, и ты останешься ни с чем.

Лагерь, который ещё вчера был средоточием силы, сейчас напоминал вспоротый муравейник. Шатры, сорванные с колышков, валялись на земле, смятые, будто гигантская рука прошлась по ним; костры, оставленные без присмотра, догорали, чадя жиром; в воздухе пахло гарью, конским потом и той особой, сладковатой вонью, которая остаётся после бегства, когда паника смешивается со страхом и смертью.

Отряд Али — Варг, Тарик, Хаким, Усама и он сам — углубился в ряды шатров, где, по слухам, стояли шаманы Кара-Буги. Джавад, раненый в последней схватке — стрела пробила его наплечник и застряла в плече, — остался в крепости, но передал через Тарика короткий, жёсткий приказ: «Забирайте всё, что найдёте. Доля командира — десятая часть. Али, как глава пятёрки, получает свою долю отдельно».

Первый же шатёр оказался жилищем младшего шамана. Внутри, поверх войлочных ковров, расшитых золотыми нитями, валялись бубны, расшитые позвонками, мешочки с травами, амулеты из волчьих клыков. Всё было брошено в панике — видно, хозяин бежал, даже не пытаясь собрать самое ценное. Хаким, присев на корточки, присвистнул:

— Серебряные пластины с рунами. Четыре штуки. Каждая стоит не меньше золотого. Шаманы Кара-Буги такими порчу отводили. В Сарандии за одну такой купец отдаст пять золотых, не торгуясь.

— Забирай, — кивнул Али. — Общее.

Варг тем временем уже выволакивал из-под груды тряпья железный сундук, обитый медными полосами. Сбил замок ударом когтистой ладони — внутри звонко брякнуло серебро. На дне, в специальных гнёздах, лежали кристаллы — тускло мерцающие даже в дневном свете.

— Десять малых накопителей, — сказал он, пересчитывая. — Полные. Хазары не успели их использовать. На такое даже в гильдии очередь.

— Пять нам, пять в общий котёл, — распорядился Али, чувствуя, как накопители у пояса начинают резонировать с добычей. Его собственный, опустевший после битвы, словно потянулся к ним, жадно впитывая близость силы.

Следующий шатёр был богаче. Внутри — шёлковые подушки, расшитые золотыми нитями, столик из резного дерева, на котором стояли золотые чаши, ещё полные кумыса. В углу, на низком ложе, заваленном мехами, сидела женщина.

Она прижалась спиной к стенке шатра и смотрела на вошедших горящими, ненавидящими глазами. Молодая — лет двадцать, не больше. Смуглая, с длинными чёрными волосами, которые рассыпались по обнажённым плечам. Одежда её была разодрана — видимо, при бегстве зацепилась за что-то, и теперь левая грудь, полная, с тёмным соском, виднелась в прорехе шёлковой рубахи. На бедре, там, где ткань разорвалась до самого паха, угадывалась гладкая кожа и тугая мышца. На шее — амулет из волчьего клыка, на запястьях — серебряные браслеты с рунами, на пальцах — кольца с бирюзой.

В руке она сжимала кинжал. Лезвие дрожало, но рука не опускалась.

— Шаманка, — тихо сказал Тарик, поднимая копьё. — Не подходи. Они проклятия мечут даже мёртвые. Я слышал, как в прошлую кампанию одна такая троих фейсалов сгубила — кровью из горла брызнула, и они замертво упали.

— Не мечет, — Али, усилил зрение. Аура женщины была тусклой, почти невидимой, сожжённой до последней нити. — Она пуста. Как выжатый лимон. Ритуалы выжгли её до дна. Она не сможет даже свечу зажечь, не то что проклятие наслать.

Девушка, поняв, что её видят насквозь, бросила кинжал. Лезвие глухо звякнуло о медную чашу, расплескав кумыс по ковру. Она заговорила — гортанно, быстро, и даже без переводчика было ясно: проклинает, молит, торгуется.

— Что говорит? — спросил Варг, оскалившись.

— Просит не убивать, — перевёл Хаким, знавший степное наречие. — Говорит, что она дочь старейшины Кара-Буги, что её выкупят. Что она полезна — лечит, заговаривает раны, знает травы. Что её отец даст за неё десять золотых, если мы напишем ему.

— Шаманка без магии — просто баба, — хмыкнул Усама, но в его глазах мелькнуло что-то, от чего Али напрягся.

Он посмотрел на женщину. В ней чувствовалась порода — тонкие черты лица, гордая посадка головы, даже сейчас, в грязи и лохмотьях. Такие не гнутся, их ломают. Но в её взгляде, помимо ненависти, была ещё и тоска — тоска по дому, по степи, по тому, что она потеряла навсегда. Али вспомнил, как сам сидел в клетке, глядя на чужую землю, и внутри шевельнулось что-то, похожее на понимание. Он подавил его. На войне жалость убивает. Он уже потерял Амира, который учил его этому.

— Варг, свяжи ей руки. Тарик, забери амулеты и кольца. Она пойдёт в общую добычу.

— В общую? — переспросил Варг, но вязать начал, ловко накидывая кожаный ремень на запястья женщины. Та не сопротивлялась — только смотрела на Али, и в её взгляде была ненависть, смешанная с чем-то ещё, что он не хотел разгадывать. Может быть, надеждой.

— Пленница — тоже товар, — сказал Али, хотя внутри всё ещё билась та, другая мысль, которую он загнал глубоко. «Я был на её месте».

К концу дня отряд насобирал добра на десяток золотых: серебряные руны, магические кристаллы, три сундучка с монетами, десяток хороших клинков, артефактный лук, который забрал Усама, и четырёх пленниц. Две из них оказались воительницами — жилистые, с мозолистыми руками и жёсткими лицами, они не проронили ни слова, только смотрели в одну точку, привыкшие к тому, что жизнь — это боль. Третья была молоденькой, лет пятнадцати, с перепуганными глазами, — дочь какого-то сотника, которую отец не успел вывезти. Четвёртая — та самая шаманка, которую Али приказал взять живой.

Джавад, когда они вернулись в крепость, сидел на лежанке с перевязанной грудью. Его лицо было бледным, но глаза горели. Рядом стояла глиняная миска с каким-то отваром — Исмаил велел пить каждые два часа, чтобы проклятие не пошло дальше.

— Показывай, что взяли.

Али выложил добычу на расстеленный войлок. Джавад долго перебирал кристаллы, проверяя их на свет, пробовал на зуб монеты, осмотрел каждую рунную пластину, потом кивнул:

— По справедливости: десятая часть в общую казну отряда. Остальное — ваше. Ты, как глава пятёрки, получаешь долю командира — пятую часть от общей добычи твоего отряда. И отдельно — как маг третьего ранга имеешь право на личную долю из казны гарнизона. Иди к Адилю-ага, он распределяет.

Адиль-ага, старый учётчик, сидел у штаба, окружённый тюками и сундуками. Перед ним стояла длинная очередь — воины, маги, фейсалы. Все хотели получить своё, и каждый считал, что ему должны больше всех. Адиль работал быстро, пальцы щёлкали на счётах, голос звучал ровно, без эмоций.

— Али ибн-Ибрагим, — он сверился со списком, написанным витиеватым почерком на дорогой бумаге. — Отряд Джавада, пятёрка… убийство волхва, пленение шаманки… — Он щёлкнул на счётах. — Тебе причитается… пять золотых из общей казны гарнизона за личные заслуги. Плюс твоя доля от отряда… ещё три. Итого восемь золотых.

Он отсчитал монеты — тяжёлые, с изображением султана, с арабской вязью по краю. В свете масляной лампы золото тускло блестело, переливаясь тёплым, живым светом. Али сжал их в кулаке. Никогда в жизни у него не было столько денег. В прошлой жизни, в Москве, восемь золотых — это было бы целое состояние. Здесь — тоже.

— И ещё, — Адиль понизил голос, оглянувшись по сторонам, — за шаманку тебе отдельно заплатят в гильдии. Такие вещицы — они любят изучать. Говорят, у неё кровь древнего рода Кара-Буги, а в их роду секреты передавались от матери к дочери тысячу лет. Может, ещё золотых пять дадут.

Али кивнул и отошёл, чувствуя на себе завистливые взгляды. Среди очередников был Хасан — тот самый, с которым он дрался на дуэли. Хасан смотрел на него с ненавистью, но ничего не сказал. Его время прошло. Али знал, что это не конец, но сейчас, в этой крепости, где каждый день мог стать последним, Хасан был не опасен.

К вечеру, когда солнце село и в крепости зажглись магические огни, Али пошёл посмотреть, как разместили пленниц.

Их держали в подвале восточной башни — там, где раньше были склады с зерном. Теперь это был временный невольничий рынок. Несколько купцов, пришедших с подкреплением, уже крутились тут, оценивая товар. Толстый купец в богатом халате, с маслеными глазками и длинной, заплетённой в косицу бородой, торговался с Адилем за двух воительниц. Другой, помоложе, с цепким взглядом и золотым перстнем на пальце, разглядывал молоденькую девушку, заставляя её поворачиваться, как лошадь на базаре.

Шаманка сидела в углу, прикованная цепью к кольцу в стене. Её руки были связаны за спиной, но она держалась прямо, не опуская головы. Свет масляной лампы падал на её лицо, высвечивая высокие скулы, полные губы, тёмные, чуть раскосые глаза. Рубаха, разорванная при захвате, сползла с плеча, и Али невольно задержал взгляд на крутом изгибе груди, прикрытой лишь тонкой тканью. Кожа у неё была смуглая, гладкая, с едва заметным блеском.

Она заметила его взгляд и усмехнулась — горько, с вызовом, обнажая ровные белые зубы.

— Любуешься, победитель? — голос её был хриплым, с гортанным акцентом, но в нём слышалось что-то, от чего кровь прилила к щекам. — Или пришёл взять своё?

— Я пришёл посмотреть, жива ли ты, — ответил Али, стараясь говорить спокойно. — Ты ценная добыча. Мёртвая ты стоишь меньше.

— Живая я стою дорого, — она чуть подалась вперёд, и рубаха соскользнула ещё ниже, открыв почти всю грудь. Али заметил, как напрягся стоящий рядом купец — толстый, с маслеными глазками, — как его рука потянулась к поясу, проверяя, на месте ли кошель. — Мой отец заплатит. Или ты хочешь получить плату иначе? Здесь, в этой крепости, многие хотели бы получить плату от меня.

Она усмехнулась, и в её усмешке была такая горечь, такое презрение к нему, к купцу, к этой крепости, к этой войне, что Али вдруг почувствовал себя неуютно. Он вспомнил, как сам, в клетке, смотрел на своих хозяев. С такой же ненавистью. С такой же тоской.

— Она пойдёт в гильдию. Там решат.

Он отвернулся и вышел из подвала, стараясь не смотреть на других пленниц. За спиной раздался тихий, гортанный смех, который прервался грубым окриком охранника.

Выйдя из подвала, он наткнулся на Тарика. Молодой фейсал переминался с ноги на ногу, явно поджидая его. На его лице, изрезанном шрамом, было выражение неловкости.

— Командир… насчёт тех двух воительниц… — начал он и запнулся.

— Что с ними?

— Их хочет купить Амир-ага. Вернее, его семья. Говорят, им нужны служанки в дом. Язид прислал человека, спрашивает, можно ли без торга, по-соседски.

Али удивился. Амир был мёртв, но его род в Сарандии, видимо, уже распоряжался имуществом. Сын Амира, Язид, о котором старый воин говорил перед смертью, уже взял на себя заботу о хозяйстве. Али представил себе мальчишку, который только что потерял отца и теперь пытается вести дела, и внутри шевельнулась жалость.

— Передай, что я не против. Но пусть заплатят по справедливости. Две воительницы, умелые, здоровые — это не меньше трёх золотых. Амир отдал жизнь за крепость, но торг есть торг.

Тарик кивнул и ушёл, а Али остался стоять, глядя на звёзды. Они были огромными, яркими, совсем не такими, как в Москве. Здесь, над степью, звёзды казались ближе, словно можно было дотянуться рукой. В голове вертелись цифры: восемь золотых плюс, возможно, ещё пять за шаманку. Тринадцать золотых. В Сарандии на эти деньги можно было купить небольшой дом в бедном квартале или снять комнату в доходном доме на год с возможностью выкупа. Или купить хорошего коня, доспехи, книги.

Он подумал о Лейле. О том, что возвращается к ней не просто учеником, а воином, командиром, магом третьего ранга. И, может быть, ему стоит перестать жить в казарме. Начать новую жизнь. Ту, которую он заслужил.

На рассвете третьего дня после битвы караван двинулся на юг.

Али сидел в седле, чувствуя, как под ним ровно дышит конь — тот самый рыжий буцефал, который пережил и вылазки, и штурм, и бегство от архимагистра, когда аура седьмого ранга едва не раздавила их всех. Конь шёл ровно, его уши были насторожены, но он чувствовал, что опасность позади. В сумке за спиной посапывал Зарра, время от времени высовывая мордочку и чихая на дорожную пыль.

Лейла ехала рядом, на своей химеризированной кобыле, и её рука иногда касалась его руки — случайно или нарочно, он не разбирал. На ней была лёгкая кольчуга, поверх которой накинут дорожный плащ, и в утреннем свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Она улыбнулась, заметив его взгляд, и в улыбке этой было что-то новое, счастливое, несмотря на усталость.

— Ты думаешь о нём? — спросила она тихо, когда они отъехали от крепости на достаточное расстояние.

— О ком?

— Об Амире.

Али помолчал. Ветер нёс запах полыни и гари, смешиваясь с ароматом её духов — жасмином и мятой, которые он запомнил навсегда.

— Он учил меня — сказал он наконец. — Говорил, что сила — не в магии, а в воле. И что воин не тот, кто умеет убивать, а тот, кто знает, за что умирает. Я думал, это просто слова. А теперь… теперь я понимаю.

Лейла взяла его за руку, сжала пальцы.

— Он пал как герой. Ты расскажешь о нём его сыну. Он будет помнить.

— Я сделаю больше, — Али посмотрел на горизонт, где уже виднелись первые очертания гор. — Я сделаю так, чтобы его имя не забыли.

Караван был огромным — раненые, обозы с трофеями, пленные, маги, уставшие, но живые. Шаммас, чья сила ещё не восстановилась после схватки с Субудаем, не мог сжать пространство, так что путь предстоял долгий — три недели до Сарандии, если повезёт и не нападут разбойники. Впереди ехали фейсалы, растянувшись цепью, за ними — обоз с ранеными, охраняемый магами, и только потом — основная колонна с трофеями и пленными.

В первую же стоянку, когда караван разбил лагерь в низине у высохшего русла реки, Али разыскал среди обоза сына Амира.

Язид оказался парнем лет шестнадцати, смуглым, с живыми, цепкими глазами, унаследованными от отца. Он был одет в дорожный костюм фейсала-ученика — стёганый халат, кожаные штаны, сапоги с короткими голенищами. На поясе висела сабля, чуть великоватая для его роста. Он учился в гильдии, как и говорил отец, и пришёл с подкреплением, надеясь увидеть родителя. Вместо этого он получил известие о смерти.

Али нашёл его у костра, где Язид сидел один, уставившись в огонь. Рядом стояла остывшая пиала с чаем, которую он так и не притронулся.

— Можно? — спросил Али, присаживаясь на корточки напротив.

Язид поднял голову. В его глазах была пустота, которую Али слишком хорошо знал. Так смотрят люди, которые потеряли всё.

— Вы были с ним рядом? — спросил Язид, и голос его дрогнул. Он старался держаться прямо, но Али видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край халата.

— Был. — Али протянул амулет — волчью кость, которую Амир отдал ему перед вылазкой. Кость была тёплой, гладкой, и в ней всё ещё чувствовалась слабая вибрация — прана, которую Амир вливал в неё годами. — Это он просил передать. Сказал, что любит тебя. Что ты должен жить так, чтобы ему не стыдно было смотреть с небес.

Язид взял амулет. Пальцы его дрожали, но он не плакал. Только сжимал кость так, что побелели костяшки. Глаза его покраснели, но слёзы он сдержал. Али знал эту борьбу. Он сам прошёл через неё, когда очнулся в теле раба.

— Он учил меня… — начал юноша и замолчал, сглотнув комок в горле.

— Он учил и меня, — сказал Али. — Он был воином. Настоящим. И он пал как воин. Не в спину, не от стрелы — лицом к лицу с архимагистром, прикрывая нас. Если бы не он, мы бы не вышли из той ловушки.

Он достал из-за пазухи сложенный лист — письмо, которое нашёл в вещах Амира. Написанное накануне штурма, оно было коротким, всего несколько строк, но в каждой чувствовалась рука человека, который знал, что не вернётся. Амир писал торопливо, чернила кое-где расплылись, но почерк был твёрдым.

«Сын, если ты читаешь это, значит, я не вернулся. Не плачь. Я там, где степь встречается с небом. Живи так, чтобы мне не стыдно было смотреть. Твой отец, Амир».

Язид прочёл, и на его глазах выступили слёзы. Он не стал их скрывать — слёзы текли по щекам, падая на бумагу, размывая чернила. Он плакал молча, только плечи вздрагивали, и амулет в его руке пульсировал слабым, ровным светом, словно отец всё ещё был рядом.

— Он говорил о вас, — выговорил наконец Язид, вытирая лицо рукавом. — Говорил, что вы — самый способный ученик, которого он видел. Что вы быстро учитесь. Что у вас большой потенциал. Он… он был рад, что успел научить вас тому, что знал.

Али почувствовал, как к горлу подступает комок. Он вспомнил, как Амир, уже раненый, бросился на архимагистра. Как его меч засветился золотым светом. Как он крикнул: «Уходи!». Всё это было так недавно, и так давно.

— Он говорил, что ты должен вернуть амулет, — сказал Али, когда смог говорить ровно. — И что ты — его лучшее наследие.

— Я… — Язид сжал амулет, прижал к груди. — Я не подведу. Клянусь.

Они стояли молча, глядя на степь, которая расстилалась перед ними, жёлтая, бескрайняя. Где-то далеко, на горизонте, ещё дымились костры — там, где вчера был лагерь хазар. Ветер нёс запах полыни и гари, и в этом запахе было что-то, напоминающее о том, что мир не вернулся в норму, а только затаил дыхание.

— Ты теперь командир отряда? — спросил Язид, пряча амулет за пазуху и бережно складывая письмо.

— Пятёрки. Временный.

— Отец говорил, что вы быстро растёте. Что вы станете великим магом, если выживете. — Язид помолчал, глядя на Али с новым выражением — не только благодарности, но и уважения. — Если тебе что-то нужно в Сарандии — обращайся. Дом отца теперь мой, и я буду рад видеть тебя. Мы… мы должны держаться вместе.

— Спасибо. Я приду. — Али положил руку на плечо юноши. — Ты не один, Язид. Помни это.

Он кивнул и отошёл. Лейла ждала его у костра, закутавшись в плащ, и он опустился рядом, чувствуя, как её тепло согревает даже сквозь холод степной ночи. Она протянула ему кружку с горячим травяным отваром, и он сделал глоток, чувствуя, как горьковатое тепло разливается по телу.

— Ты выполнил обещание, — сказала она, кладя голову ему на плечо. — Вернул амулет. Рассказал о нём.

— Он заслужил, чтобы его помнили, — повторил Али. — Я бы хотел, чтобы и меня кто-то помнил.

— Тебя будут помнить, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде была уверенность, которая не нуждалась в доказательствах. — Я позабочусь об этом. Но не потому, что ты умрёшь героем. Потому что ты будешь жить. Долго. И сделаешь много великого.

— Ты так уверена?

— Я знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, домашнее, что заставило его забыть о холоде и гари. — Ты же Али ибн-Ибрагим. Ты выжил там, где другие пали. Ты справишься.

Город встретил их шумом и суетой.

Слухи о победе разлетелись быстрее, чем караван успел дойти до ворот. На улицах толпился народ, женщины бросали цветы, дети бежали за всадниками, выкрикивая имена героев. Женщины в чёрном смотрели из-за решёток окон, мужчины кивали, старики поднимали руки в благословляющем жесте.

Али чувствовал себя неуютно. Он не привык к славе. В прошлой жизни он был никем — офисный работник, которого даже коллеги запоминали с трудом. Здесь, в этом чужом мире, он вдруг стал кем-то. Это было странно и немного пугающе. Слишком много лиц, слишком много ожиданий.

Лейла, напротив, улыбалась, и в её улыбке было что-то новое, счастливое, гордое. Она сжимала его руку и время от времени бросала взгляды на толпу, словно говоря: «Видите? Это мой герой».

У ворот академии их встретили Юсуф и Ахмед. Оба были живы, хотя Ахмед щеголял повязкой на руке — зелье, которое он варил, взорвалось, когда он пытался усилить его кровью василиска. Лицо его было в копоти, но он сиял, держа в руках какой-то пузырёк с мутной жидкостью, которую он то и дело подносил к свету, проверяя цвет.

— Али! — Юсуф обнял его, похлопал по спине. — Ты живой! А мы уж думали, когда слухи пришли про того архимага…

— Живой, — усмехнулся Али, чувствуя, как тепло разливается в груди. — И, говорят, даже герой.

— Герой, герой, — подтвердил Ахмед, сжимая его руку здоровой кистью. — Там уже такие слухи ходят… что ты волхва убил, что тебя сам Ворон похвалил, что тебя повысили до третьего ранга прямо на поле боя. А ещё говорят, что ты шаманку пленил. Это правда?

— Слухи часто врут, — ответил Али, хотя знал, что в этот раз они близки к правде. — Но я действительно получил третий ранг. И шаманку мы взяли. Она в обозе.

— Машалла! — Юсуф покачал головой. — Всего полгода, а ты уже третий ранг. А я всё ещё второй. Что же ты так быстро?

— Учился, — Али улыбнулся. — У вас тоже будет время. Мы все ещё в начале пути.

Они пошли в сторону общежития, и Али заметил, как изменилась академия. На стенах горели новые руны, во дворе тренировались молодые ученики — те, кого раньше здесь не было. Война призвала под знамёна всех, кто мог держать заклинание.

— У нас пополнение, — пояснил Юсуф, заметив его взгляд. — После битвы при Ак-Сарае султан объявил новый набор. Говорят, через месяц отправят следующую партию на север. Так что готовятся.

Вечером, когда они сидели в таверне «Цветок пустыни», к Али подошёл посыльный от Аль-Гураба — мальчишка лет двенадцати в ливрее гильдии, босой, с медной пластинкой на груди.

— Али ибн-Ибрагим? — пискнул он, протягивая запечатанный свиток. — Магистр Аль-Гураб велел передать: завтра в полдень. Личная встреча. Не опаздывать.

Али взял свиток, сломал печать. Внутри — короткая строка, написанная каллиграфическим почерком: «Жду. Аль-Гураб». Он кивнул, допил шербет и посмотрел на Лейлу. Та сидела, обняв подругу-связистку, и смеялась. Её лицо, освещённое масляными лампами, казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, высокие скулы, губы, чуть приоткрытые в улыбке.

— Лейла, — позвал он, когда они остались одни на крытой веранде, где пахло жасмином и дымом кальяна.

— Да?

— Я хочу кое-что спросить. Когда всё устаканится… я думаю снять дом. Или купить. В городе. Чтобы не в казарме жить.

Она посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась, и в улыбке её было что-то тёплое, домашнее.

— Ты предлагаешь мне переехать к тебе?

— Я предлагаю нам… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы у нас было своё место. Где мы могли бы быть вместе. Где нас никто не тронет.

Она взяла его за руку, провела пальцами по шрамам на ладони — следам ритуалов, которые так и не зажили до конца.

— Это дорогого стоит. И не только в деньгах. — Она помолчала, и её лицо стало серьёзным. — Мой отец будет недоволен. Он уже спрашивал о тебе. Узнал, что мы вместе. Сказал, что бывший раб — не пара дочери визиря.

Али помрачнел. Визирь. Он знал, что Лейла из знатной семьи, но не думал, что настолько. В его голове промелькнула картина: богатый дом, слуги, высокомерные взгляды. Он представил, как смотрит на него отец Лейлы — свысока, как на вещь, которую можно купить или выбросить.

— Он сказал это тебе?

— Он сказал это мне. А я сказала ему, что сама решаю, с кем мне быть. — Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень. — Он не отстанет. Он уже ищет мне жениха из знатного рода. Говорит, что пора, что я засиделась. Племянник эмира из Багдада. Богат, знатен, связи при дворе халифа.

— А что ты?

— Я сказала, что подожду. Что война ещё не кончилась. Что ты ещё станешь кем-то, с кем он не побрезгует породниться. — Она помолчала, потом посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь станешь, Али?

Он сжал её руку.

— Стану. Я обещал тебе. Я обещал себе. И я не собираюсь нарушать слово.

Аль-Гураб ждал его в своей башне. Лаборатория, где когда-то Али прошёл через болезненные ритуалы, теперь казалась почти родной. Всё те же стеллажи, всё те же банки с непонятными существами, всё тот же запах сандала и озона. Но сегодня в воздухе чувствовалось напряжение — словно сам камень стен прислушивался к разговору. Магические светильники горели ровнее обычного, и в углах комнаты сгущались тени, которые, казалось, двигались сами по себе.

Архимагистр сидел в кресле, перебирая кристаллы. При виде Али он отложил их и указал на подушку напротив. Его лицо было спокойно, но Али заметил, что аура, обычно скрытая, сегодня пульсировала едва заметно — раны, полученные в схватке с Субудаем, ещё не зажили. На шее мага, под воротом чёрной мантии, Али разглядел тонкий шрам, светящийся голубоватым — след от удара чингизида.

— Садись.

Али сел, чувствуя, как его собственная аура откликается на присутствие мага. Тот, словно почувствовав это, усмехнулся:

— Третий ранг. Ты заслужил. Я уже отправил бумаги в гильдию. — Он помолчал, и в паузе повисла тяжесть. — Но не это главное. Ты видел Субудая. Ты знаешь, на что он способен.

— Знаю, — ответил Али. В памяти всплыло синее пламя, давящая аура, тело Амира, летящее на землю. — Он сильнее любого, кого я встречал. Кроме вас, достопочтенный магистр.

— Он вернётся. Не через год, не через два. Но скоро. Чингисхан объединил степи, и теперь его взгляд обращён на запад. На наши города. На наши источники. — Аль-Гураб поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене. Старая карта, покрытая пятнами, с обтрепавшимися краями, показывала земли от Сарандии до далёких восточных пределов. На ней были отмечены города, реки, горные хребты, и в одном месте, у края, алым пятном горела печать — там, где, по слухам, находилась ставка Великого Хана. — У нас мало времени. Максимум — год. Может быть, два. Субудай доложит хану о нашей силе, и в следующий раз он приведёт не хазарских шаманов, а магов Чингизидов. Их магия древнее, их сила — из степи, из земли, из того, что мы забыли.

— Что вы предлагаете?

— Ты — универсал. Ты был воином, целителем. Теперь тебе нужно стать стратегом. Лидером. В грядущей войне не будет отдельных героев. Будут только армии. Я видел, как ты командовал своей пятёркой. Ты умеешь слушать, умеешь принимать решения. Но этого мало.

— Я не стратег, — возразил Али. — Я учился магии, фехтованию, целительству. Но командовать людьми…

— Научишься. У тебя есть полгода. Я дам тебе книги, наставников. Ты будешь учиться у Фарруха, у Шаммаса, у меня. — Он повернулся, и его чёрные глаза, лишённые зрачков, впились в Али. — Но сначала давай проясним кое-что.

Али напрягся. Воздух в комнате стал тяжелее, и он почувствовал, как его центры отзываются глухой, давящей болью — Аль-Гураб не скрывал свою силу, и даже ослабленный после битвы, он давил, как каменная плита.

— Я купил тебя, когда ты был дохлым рабом. Я вложил в тебя ритуалы, которые стоят больше, чем всё, что ты когда-либо заработаешь. Я дал тебе имя, сделал учеником, поднял до третьего ранга. — Голос аль-Гураба был ровен, но каждое слово падало, как гиря. — Ты думаешь, это было милосердие?

— Нет, — ответил Али, глядя ему в глаза. Он заставил себя не отводить взгляд, хотя каждый нерв кричал.

— Правильно. Ты — мой эксперимент. Удачный эксперимент. Но эксперимент требует продолжения. Я вложил в тебя ресурсы, которые должны окупиться. Твоя кровь атлантов, твои девять центров — это инвестиция. И я жду дивидендов.

— Чем я могу отплатить? — спросил Али, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость. Он уже знал, что ответит согласием, но хотел услышать условия.

Аль-Гураб усмехнулся — той усмешкой, от которой у Али по спине бежали мурашки.

— Для начала — тем, что будешь учиться. И не просто учиться, а стать тем, кем я хочу тебя видеть. В грядущей войне мне нужны не просто маги. Мне нужны командиры, которые умеют мыслить, адаптироваться, выживать. Ты будешь одним из них. Я сделаю из тебя оружие.

— А после учёбы?

— После учёбы… — Аль-Гураб прошёлся по комнате, касаясь пальцами стеллажей, банок с заспиртованными существами. В одной из них плавал зародыш неизвестного существа с огромными глазами, и Али заметил, как шевельнулись его перепончатые лапки, словно он чувствовал присутствие архимагистра. — После учебы ты отправишься в пустыню. Я хочу, чтобы ты исследовал древние руины. Нашёл то, что скрыто под песками. Артефакты атлантов, источники силы, знания, которые мы потеряли.

— Зачем вам это?

— Затем, что Субудай вернётся. И в следующий раз он приведёт не хазарских шаманов, а магов Чингизидов. Их магия древнее, их сила — из степи, из земли, из того, что мы забыли. Чтобы противостоять им, нам нужно вспомнить то, что мы потеряли. — Аль-Гураб остановился, глядя на Али. — Твоя кровь атлантов даёт тебе доступ к тому, что недоступно другим. Ты сможешь войти туда, куда другие не войдут. Сможешь прочитать то, что другие не прочтут. И всё, что ты найдёшь, ты принесёшь мне.

— А если я откажусь?

Аль-Гураб не ответил сразу. Он взял со стола один из кристаллов — тусклый, потухший после битвы, — сжал его в ладони, и тот засветился слабым, болезненным светом, пульсирующим в такт сердцу мага.

— Ты мой бывший раб. Я могу вернуть тебе это статус в любой момент. Могу продать, могу отдать в лаборатории, могу сделать так, что ты забудешь, как тебя зовут. — Он разжал пальцы, и кристалл упал на стол, глухо стукнув. — Но я не хочу этого. Ты слишком ценен, чтобы тратить тебя на такие мелочи. Ты будешь работать на меня добровольно. Потому что я даю тебе то, что никто другой не даст. Знания, силу, имя. И потому что ты знаешь: без моей защиты твой возможный тесть порвёт тебя в клочья, а твоя Лейла станет женой какого-нибудь аристократического выскочки.

Али сжал кулаки. Он знал, что Аль-Гураб прав. Знал, что без его покровительства у него нет ни будущего, ни даже настоящего. Знал, что отец Лейлы может сожрать его и не подавится. И всё же внутри закипала злость — на свою слабость, на зависимость, на то, что даже после всего, что он сделал, он всё ещё не свободен.

— Я согласен, — сказал он, и голос его был твёрд. — Я буду учиться. Пойду в пустыню. Найду то, что вы ищете. Но у меня есть условие.

— Условие? — бровь аль-Гураба приподнялась, в голосе послышалось что-то похожее на интерес. — Говори.

— Лейла. Я хочу, чтобы она была со мной. И чтобы её отец не мог нам мешать.

Аль-Гураб рассмеялся — сухо, коротко, но в этом смехе не было насмешки. Скорее удовлетворение.

— Смелый. Или глупый. — Он сел обратно в кресло, сложил руки на груди. — Хорошо. Я поговорю с визирем. Его дочь — она может быть полезна. В пустыне понадобятся те, кто чувствует эфир. Её дар связи с духами — редкость. Но помни: ты мой должник. И когда придёт время платить, я потребую сполна.

— Я помню, — ответил Али. Он поднялся, чувствуя, как дрожат колени, и поклонился. — Благодарю вас, достопочтенный магистр.

— Не благодари. — Аль-Гураб взял со стола свиток, протянул Али. — Это список книг. Прочитаешь за месяц. Если не справишься — уроки отменяются. Если справишься — начнём тренировки. И помни: время уходит.

Али взял свиток. Список был длинным, названия — сложными, но он не дрогнул. «Искусство войны» на нескольких языках, трактаты по логистике, истории великих сражений, анализ магических кампаний прошлого.

— Я справлюсь.

— Посмотрим. — Аль-Гураб откинулся в кресле, закрывая глаза. — Свободен. Завтра в полдень — допрос шаманки. Присутствие обязательно. Ты должен понять врага, прежде чем снова встретиться с ним.

Али поднялся, поклонился и вышел. Только в коридоре, когда дверь за ним захлопнулась, он почувствовал, как дрожат руки. Он сжал их в кулаки, заставил успокоиться, и только тогда заметил, что у него из носа пошла кровь — давление ауры аль-Гураба сказалось сильнее, чем он думал. Он вытер лицо рукавом, чувствуя солёный привкус на губах.

Ты мой должник. Эти слова звенели в ушах. Но вместе с ними было и другое: Ты будешь работать на меня добровольно. И Али знал, что Аль-Гураб прав. Выбора у него не было. Но был шанс — шанс стать сильнее, нужнее. И использовать это знание, чтобы когда-нибудь самому выбирать свою судьбу.

Он посмотрел на свиток. Семь книг по военной теории, три по магии пространства, две — по древним языкам. И одна — на полях, приписка, сделанная рукой Аль-Гураба: «О природе души и переселении». Али провёл пальцем по этим словам. Душа. Переселение. Он вспомнил ту темноту, из которой пришёл, и понял, что Аль-Гураб знает больше, чем говорит.

Али спрятал свиток за пазуху и пошёл в библиотеку. У него был месяц. И он не собирался его тратить.

Они встретились на крыше академии через неделю после возвращения.

Внизу шумела Сарандия, горели огни, кричали торговцы, где-то вдалеке пел муэдзин, призывая к вечерней молитве. А здесь, наверху, было тихо, только ветер шелестел сухими листьями пальм, посаженных в глиняных кадушках. Звёзды над головой были огромными, яркими, и в их свете город казался игрушечным, ненастоящим.

Лейла подошла, обняла его, прижалась щекой к плечу. От неё пахло жасмином и мятой, и этот запах был самым родным на свете. Али закрыл глаза, чувствуя, как напряжение последних дней начинает отпускать.

— Я помню, ты хочешь купить дом.

— Снять. Или купить. Пока не решил. — Али обнял её в ответ, чувствуя, как её тело прижимается к нему. — Надо посмотреть, что есть. Посоветоваться с Юсуфом, он в таких делах разбирается.

— Я знаю один. В восточном квартале, недалеко от мечети. Два этажа, внутренний дворик, есть фонтан. — Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Хозяин просит двенадцать золотых.

— Дорого.

— Он сказал, что можно торговаться. И что дом с историей — там жил старый маг, который погиб на севере. Говорят, в подвале осталась его библиотека. И ещё… — она улыбнулась загадочно, — говорят, он занимался менталистикой. Может, там найдутся книги, которых нет даже в академии.

Али усмехнулся.

— Библиотека — это аргумент. Но двенадцать — всё равно много. У меня есть восемь, плюс за шаманку, может, дадут пять. Но я не хочу тратить всё на дом.

— Тогда снимем, — просто сказала Лейла. — На первое время. А там посмотрим.

— Ты всё продумала?

— Конечно, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то лукавое. — Я же умница. Мы привыкли планировать на несколько шагов вперёд.

Он поцеловал её в лоб, чувствуя, как её ресницы щекочут его кожу.

— Мне нужно сначала поговорить с Аль-Гурабом о моём положении. И с гильдией. И…

— И с моим отцом? — голос Лейлы стал напряжённым.

— И с ним, если придётся.

Она вздохнула, прижалась крепче.

— Он пригласил тебя на обед в пятницу. Сказал, что хочет познакомиться с «героем», о котором все говорят. Но я знаю его — он будет смотреть на тебя свысока, задавать неудобные вопросы. Он уже нашёл мне жениха — племянника какого-то эмира из Багдада. Говорят, у него целое состояние и связи при дворе халифа.

— Ты согласилась?

— Я сказала, что подумаю. — Она усмехнулась, но в глазах стояла тревога. — Он не отстанет, Али. Если ты не станешь кем-то, с кем он не побрезгует породниться, он будет мешать нам. Всегда.

Али сжал её руку.

— Я стану. Обещаю. У меня есть полгода, чтобы подготовиться. Аль-Гураб дал мне книги, учителей. Я стану сильней, а потом найду то, что скрыто в пустыне. И вернусь не просто магом третьего ранга, а тем, с кем даже визири будут считаться.

— Ты говоришь так, будто уверен, — прошептала она.

— Я должен быть уверен. Ради нас.

Она прижалась к нему, и они долго стояли, глядя на город, в котором им предстояло жить. Огни Сарандии мерцали внизу, как россыпь драгоценных камней. Где-то там, в богатых кварталах, жил её отец, визирь, который смотрел на него свысока. Где-то там, в академии, ждали учителя, книги, новые уроки.

Позже, когда Лейла ушла, Али остался на крыше один. В сумке за спиной завозился Зарра, высунул мордочку, чихнул, учуяв ночную прохладу, и снова зарылся в складки. Али погладил лисёнка по голове, чувствуя, как тёплая шёрстка щекочет пальцы.

Он спустился с крыши, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы. В коридорах академии было тихо — ученики спали, готовясь к новому дню. Только в башне Аль-Гураба горел свет, и Али знал, что архимагистр не спит, что он готовится, считает, планирует. Скоро начнутся новые уроки. Новые испытания.

Где-то далеко, в ставке Великого Хана, синеглазый маг докладывал своему повелителю о силе южных земель, о Вороне, что встал у него на пути. Чингисхан слушал, и его глаза сужались, как у хищника, наметившего добычу. На стене за его спиной висела карта — огромная, от Алтая до Средиземного моря, и на ней ещё оставались белые пятна. Южные земли, Султанат, Сарандия были одним из таких пятен. Война ещё не началась. Но её тень уже ложилась на мир.

Али вышел во двор, задержался у фонтана. Вода журчала тихо, успокаивающе, и в её отражении плясали звёзды. Он подумал о том, что ждёт его впереди: книги, уроки, допрос шаманки, обед с визирем, дом, который они с Лейлой снимут. И пустыня. Пустыня, которая ждала его. Ждала, чтобы показать то, что скрыто под песками.

Али улыбнулся, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь — тот самый, который помог ему выжить в клетке, пройти ритуалы, выстоять в битве.

Я готов, — подумал он. — Я справлюсь.