На мельнице было шумновато.

— Что ж тебе нужно ишшо, окаянная! — потрясая сухонькими кулаками, шишига ругалась на закваску. — Чего тебе не хватает, чего не нравится?

Расставленные по столу разномастные мисочки безмолвствовали, от полужидкого их содержимого расползался тухлый запашок.

— Опять меня подвела! — обнявшись с Оней, пожаловалась бабке шишига. — А ведь так хорошо росла поначалу, так пенилась!

— В тепле передержала? Или не доложила чего? — баба Оня с интересом осмотрела невнятную, отталкивающего вида субстанцию. — Чем ты её подкормила, шиша? Соблюла рецептуру?

— Если бы я! Герась расстарался! — смахнув мисочки на пол, шишига гаркнула во всю мочь. — Моргулютки — моргульки, хорош лодыря гонять! Беритесь за дело! Всё вымыть да вычистить. Живо!

Из угла тут же затопотали шажочки — невидимые служки принялись выполнять команду.

— Послушные какие, — похвалила Оня. — Я всё гадаю, как выглядят твои моргульки? На кого похожи? Может, позволишь взглянуть? На минуточку снимешь покров?

— На что там смотреть, хари и хари! — отмахнулась шишига и повлекла гостью поближе к печи. — Присядь уже, отогрейся. У меня иван-чай настоялся. По чашечке выпьем, а после накормлю тебя. Только Герася сейчас покличу…

— Не тревожь его, шиша. Посекретничать с тобой хочу, перемолвиться с глазу на глаз.

— Ну, ежели посекретничать, то пущай дрыхнет. — шишига поставила перед Оней паром исходящую чашку, разломила напополам румяный хлебный кругляш.

— От чая не откажусь, — поблагодарила бабка и принялась разматывать пушистую шаль. — Хорошо у тебя здесь! Тепло, спокойно. Будто не случилось ничего.

— Ты о морозе? — догадалась хозяйка. — Я сразу смекнула — неспроста он на землю лёг. Раньше срока Мара каргой обернулась.

— Каргой?

— А то ты не знаешь. — шишига взглянула удивлённо. — Есть годы, когда особо лютует зима, поворачивается к миру безжалостной своей стороной. И звери тогда замерзают, и птицы. И люди следом. Никого не щадит карга, никого не жалеет.

— Вот и теперь обернулась… — голос у Они дрогнул. — И всё из-за нас!

— Не надо, Оня. Не наговаривай почём зря. Не из-за нас это — из-за одной глупой ослицы!

— Зачем ты так на Аннушку!

— А как прикажешь ещё? О чём думала, когда прятала дочь? Чего хотела добиться?

— Сберечь хотела, оградить. Но не вышло. — расстроенно прошептала Оня. — Забрали Ладушку. Забрали…

— Вот так да! — охнула в ладошку шишига. — Думаешь — она? Мара?

— Уверена, что она. Почти уверена. — бабка отхлебнула золотистого напитка и покивала. — Люблю капорский чай. Он душу согревает.

— Оня! — шишига придвинулась поближе. — А если кто другой в этом деле замешан? Если и Мара не знает, где теперь кроха? Вот и разошлась оттого! Разозлилась!

— Да кто другой решится на такое? Ладушка ведь зачуровать может. Или обратить в кого… не со зла, а случайно. Несмышлёная совсем ведь малышка, за ней приглядывать нужно.

— То Анне своей скажи!

— Да говорила! Уж столько раз говорила! Не я одна.

— И что теперь?

— Не знаю, шиша! К тебе вот крюк сделала, совета спросить.

— Из меня советчик, что из Лиды грибник. — шишига прислушалась к чему-то и зычно проорала. — А ну, вон пошли! Просейте муки под новую закваску! Чтобы как воздух стала. Иначе…

Моргульки резво прыснули прочь — копытца протопотали совсем рядом и стихли.

— Взяли манеру подслушивать. Хорошо хоть рты позашиты, никому ничего не сболтнут.

— Да все и так знают. В деревне разве скроешь секрет.

— А знают и ладно. — отмахнулась шишига. — Я тут про Тоську подумала. Она же сейчас на обратке?

— На ней. — подтвердила Оня. — И Тимка там.

— Опять разругались с Анькой? Давно ушёл? Знает про Ладу?

Но Оня лишь развела руками в ответ.

— Хорошо, что Тимофей у сестры, — неожиданно объявила шишига. — Боюсь я за Тоську. Сильно боюсь. Вдруг не удержится, снова переступит черту.

— Не станет она по-чёрному колдовать! — заступилась за приятельницу Оня. — Одумалась Тося. Изменилась.

— А внутри червячок так и точит! Аньку ведь она не признала! И Ладе вовсе не рада. Когда последний раз их навещала?

— Ей время нужно…

— Эх, Оня. Слишком добрая ты, всех оправдаешь!

— Какая есть, шиша. Другой уже не стану, — бабка отставила чашку. — Пора мне. Ещё девчат созывать.

— Собирайтесь. Тогда и решим. Хотя что мы сможем противу Мары.

— Если не придумаем, как быть — отправлюсь к Маре сама. На разговор вызову, просить стану о милости.

— Ты-то может и станешь, да она вряд ли послушает. Мара ведь другая сейчас. Всем худо, а ей только в радость.

— Пойду я. — кивнула бабка. — Спасибо, шиша, что выслушала, поддержала.

— Собирай девчат. И защиту поставьте — мало ли кого Мара сюда пошлёт, мало ли что прикажет. Поползухи уже прилетали. Скоро и другие пойдут.

— А вы, смотрю, уже расстарались. Вон Лида Васильевна ведьмин круг собрала.

— Пускай чудит. Главное, что при деле. Ей хорошо, и мне спокойнее. Не мешается, не пристаёт.

— А Фёдор всё бродит?

— Бродит, Оня. По Варьке вздыхает да мается. До чего не свезло мужикам! Что Герась мой, что Федька — богатыри! Взглянуть любо-дорого, а вот поди же!

— Ничего, шиша. Найдут ещё свои половинки.

— Что на роду написано… — потуже затянув фартук, шишига направилась к двери. — Давай, что ль, аиста высвищу? Вызову для тебя такси.

Домой Оня вернулась под ночь — перестряли её по дороге удельницы. Сорочьей стайкой налетели на аиста-возницу, принялись щипаться да клевать, норовя угодить в глаза. Не растерялась бабка — швырнула в нечисть адамовой головой, сухим корнем, что заготовила летом. Посыпались градом перья, послышались стоны да крики. Сильнее молитвы и креста боялись удельницы этой чародейской травы.

Уже возле дома приметила бабка жихаря. Длиннющий да тонкий, хромал он по деревне, замирая подле дворов, пытаясь заглянуть в окна. Облокотившись о крышу, пристраивал ухо поближе к трубе, прислушивался к людским разговорам.

У дальних построек шевелились корявые тени, там прятались или безымени, а может быть — кошемары.

Оня не стала присматриваться — быстро юркнула в дверь, подсыпала под порог четверговой соли.

Девчата не спали — на кухне горела свеча. Грапа с Варварой раскладывали пасьянс, Матрёша втирала в лицо зелёную липкую массу.

— Наконец-то! — Грапа приняла у бабки корзинку. — Я извелась вся — в деревню нынче налетело!

— Ветер принёс с обратки. Такие тучи там ходят! — бабка присела к печи, положила руки на тёплый белёный бок. — Выдохлась я нынче. Устала…

— Вы нам не рады? — Варваре сделалось неловко.

— Рада, деточка. Очень рада! — слабо улыбнувшись, Оня прикрыла глаза. — Глова только кругом пошла — с приключениями пришлось возвращаться. Отдышусь вот сейчас и сразу обнимемся.

— Мы хотели догляд за тобой отправлять! — укорила Матрёша. — Что там у Аньки? Есть сдвиги?

— Так и сидит, — прошептала чуть слышно бабка. — Сколько ещё будет?.. Не вышло у нас, не получилось помочь. Я и к шишиге слетала, думала, присоветует что.

— Ничего? — сморщилась под маской Матрёша.

— Ничего. Пока ничего.

— А Фёдора вы видели? — Варвара отчаянно покраснела.

— Чегой-то ты про бывшего вспомнила? Соскучилась или как? — Матрёша ковырнула засохший слой. — Это не глина, а какой-то цемент! Сделаю на неё разгромный обзор.

— Совесть покусывает, — ответила за Варвару Грапа.

— Покусывает, — неохотно признала и Варвара. — Мы плохо расстались. Не поговорили по душам.

— Когда ж разговаривать было, если ты в город подалась. Перед самой свадьбой сбежала. А он мучился. Переживал.

— Я не готова была… не думала…

— Зачем же авансы крутила?

— Нравился он мне, очень! Только личная свобода дороже оказалась.

— Правильно Варька говорит! — поддержала Матрёша. — Не камуфло на болоте торчать!

— Он и теперь переживает, — невпопад ответила баба Оня. — Всё в лес ходит, словно ищет чего.

— Приключений на одно место! Чего же ещё? — съязвила Матрёша, стирая с лица остатки от маски. — Правильно ты спетляла, Варька. Свобода главнее всего!

Она хотела добавить что-то ещё, но в окно постучали. Кто-то пробежал по стене, бросился снегом в трубу.

— Пустите погреться, бабушки! — пропел тонкий писклявый голосок. — Мы на печи посидим да уйдём.

— Пустите! Пустите! Пустите! — подхватило-завыло следом. И запрыгало, заметалось по крыше, бахнуло в дверь, заскреблось по стеклу…